# Эдуард III

Александр Дюма

Александр Дюма

Эдуард III


Оглавление

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

КОММЕНТАРИИ


Часть первая

I

Теперь оглянемся назад и присмотримся, что за человек был Робер Артуа (его мы видели в начале нашего рассказа), положивший на стол перед королем цаплю, над которой и были даны обеты. Попытаемся понять, почему король Филипп его ненавидел и по каким причинам Робер Артуа жаждал отомстить своему государю; в предшествующих событиях Робер Артуа уже сыграл большую роль, и не менее важная предстояла ему в дальнейшем.

Этот Робер Артуа был внуком третьего сына Людовика VIII, Робера I, прозванного Мудрым и Смелым, того, кто сопровождал своего брата Людовика Святого в Египет. Робер I погиб в битве при Мансуре: он ввязался в нее, нарушив данное королю обещание подождать, пока тот переправится через Нил.

Робер I Артуа, судя по всему, являл собой образец целомудрия, ибо его наследник появился на свет лишь после смерти отца. То был Робер II Артуа; он участвовал в восьмом крестовом походе в 1270 году, получил от короля звание пэра Франции и погиб в схватке с фламандцами в 1302 году. Его тело было продырявлено тридцатью ударами копья. Подобно своему отцу, Робер II мог бы тоже носить прозвище Смелый.

Его сын, умерший раньше отца, оставил потомка, Робера III Артуа, родившегося в 1287 году. Но Робер II, не видя достойного наследника, перед смертью завещал своей дочери Маго графство Артуа, а та принесла его в качестве приданого Оттону, графу Бургундскому.

После смерти деда Робер предъявил права на графство. Такова была исходная причина Столетней войны; как пишет Фруассар, она «принесла беду великую в королевство Франции и во многие страны».

Но в 1302 году был вынесен вердикт, согласно которому притязания Робера III на графство Артуа отвергались и подтверждалось право наследования графини Маго.

Робер был не из тех, кто легко сдается. В 1309 году он вновь предъявил претензии и потребовал третейского суда; тот был созван и подтвердил вердикт, присовокупив при сем совет, весьма напоминающий приказ и составленный в следующих выражениях: «Пусть упомянутый Робер почитает упомянутую графиню Маго как свою любимую тетку, а упомянутая графиня любит упомянутого Робера как своего дорогого племянника».

Происходило это в царствование Филиппа IV, и, как видим, сей тяжбе предстояло кончиться нескоро.

Филипп IV умер, и на престол взошел Людовик X.

Через два-три года случилось событие, возродившее надежды Робера: жители графства Артуа возмутились против графини Маго. Мы не станем утверждать, что Робер не был причастен к этому мятежу, столь чудесным образом пришедшему ему на помощь, и не преминул им воспользоваться.

К несчастью, нашлась армия под началом Филиппа Длинного, который снова заставил Робера, не имевшего войска, смириться с решением суда, и притязания графа были отвергнуты в третий раз.

Король, желая утешить Робера, даровал ему землю Бомон-ле-Роже, объявленную пэрством, благодаря чему Робер занял в государстве то же положение, как если бы владел графством Артуа.

Робер притворился, будто всем доволен, а сам просто-напросто ждал, когда умрут все члены правящей фамилии, потому что никто из этих королей не хотел восстановить справедливость. Должно быть, Робер обладал каким-то таинственным предчувствием будущего, ибо еще молодой Филипп V мог жить много лет и, кроме того, имел троих сыновей, коим, несомненно, было бы чем заняться, помимо подтверждения сомнительных прав Робера, пусть и происходившего из очень знатного рода.

Однако Филипп V в 1322 году умер, а наследник его Карл Красивый в свою очередь скончался в 1328 году; он был женат трижды, но ни одна из жен не подарила ему сына.

Жанна д’Эврё, третья жена Карла Красивого, была на седьмом месяце беременности, когда умер король; Карл Красивый, понимая, что настает его последний час, собрал у смертного одра сеньоров и объявил им, что если королева родит девочку, то знатнейшим вельможам Франции придется решать, кому по праву отдать корону.

Спустя два месяца Жанна родила девочку.

Королева Изабелла, мать Эдуарда III, вдова Эдуарда II, убитого ею, объявила себя наследницей престола Франции, оспаривая права Филиппа де Валуа. То, чего ждал Робер, свершилось.

Знатные вельможи собрались, и хотя они, как гласят хроники, и не пришли к согласию избрать королем Филиппа, Робер добился своего: корона была отдана Филиппу.

Для Робера это был очень важный шаг. Прибавьте к этому, что он женился на Жанне де Валуа, сестре короля, которая, не довольствуясь тем, что носила титул графини де Бомон, уверяла, что ее брат отдаст графство Артуа Роберу, если последний сможет представить любой, даже самый незначительный документ, подтверждающий его притязания.

К несчастью, а мы вправе воспользоваться этим выражением, думая о бедствиях, кои могла предотвратить эта милость нового короля, — к несчастью, благодарность со стороны Филиппа, на которую рассчитывал Робер, изъявлена не была.

Графиня Маго, не зная, как ей относиться к решению, каковое мог бы принять Филипп, испугалась за свое графство и спешно приехала в Париж. Но, кажется, в ту эпоху воздух столицы дурно действовал на тех, кто к нему не привык, ибо, пробыв в Париже всего несколько дней, графиня умерла так внезапно, что никто не успел даже узнать о ее болезни.

Правда, прошел слушок, что ее отравили; но он угас, как обычно бывает со всеми слухами, компрометирующими знатное имя.

Однако у графини Маго была дочь, вышедшая замуж за Филиппа V Длинного, того самого, что встал во главе армии, чтобы защитить свою тещу. Она и унаследовала права матери. Но вот, через три месяца после смерти графини ее дочь, вернувшись как-то домой, очень захотела пить, призвала Юппена, своего управляющего винным погребом, и велела подать вина. Тот поспешно исполнил повеление госпожи.

По-видимому, надо грешить на плохое вино или на то, что испытывавшая жажду дочь графини Маго уже была больна, но, едва пригубив вина, она стала корчиться в сильных муках и сразу умерла, источая яд из ушей, рта, глаз и носа, а все ее тело покрылось белыми и черными пятнами.

Как видим, случай великолепно услужил Роберу Артуа.

Одно новое обстоятельство несколько его приободрило: умер епископ Арраса. У этого епископа, советчика графини Маго, была любовница — некая дама Ладивьон; вдруг, после смерти своего любовника, она стала наследницей огромного состояния. Графиня преследовала эту даму, требуя возвращения имущества епископа, и Ладивьон сбежала в Париж с мужем, откуда-то у нее появившимся.

Тем временем Робер заявил, что при заключении брака Филиппа Артуа с Бланкой Бретонской четыре пункта в брачном контракте, согласно которым графство Артуа отходило Роберу, были одобрены королем, но после смерти графа-деда его дорогая кузина Маго Артуа их изъяла.

Из-за этого утверждения Филипп де Валуа после кончины дочери графини предоставил графство во владение герцогу Бургундскому, ее мужу и брату королевы, но пошел на эту уступку лишь при условии сохранения за Робером права подтвердить его притязания.

Мы так подробно говорим об этих тяжбах о наследстве только потому, что они, как мы уже сказали, породили ту великую войну, о последствиях которой мы решили рассказать, и, следовательно, нам необходимо совершенно ясно установить ее причины.

Автор является рабом истории, а не своей фантазии. Впрочем, эта великая эпоха так изобилует увлекательными перипетиями, что нашему воображению не обязательно приходить на помощь событиям, и все, что касается Робера Артуа, не менее привлекательно в деталях, предлагаемых нами читателю.

Итак, Ладивьон только что приехала в Париж, когда к ней вечером пришла незнакомая женщина. Голос ее звучал повелительно и решительно. По тому, как она, едва войдя в комнату, обратилась к Ладивьон, та поняла, что перед ней женщина, умеющая заставить повиноваться себе, и пришла она с неколебимым намерением добиться своего.

Поэтому Ладивьон невольно осталась стоять, когда гостья села.

— Вы ведь были близки с епископом Арраса? — обратилась к ней незнакомка.

— Да, — ответила Ладивьон, покраснев от бесцеремонности, с какой был задан вопрос.

— И у вас находится много бумаг, скрепленных его печатью?

— Это правда.

— И вы, должно быть, сильно сердиты на семейство Маго, преследовавшее вас?

— Это тоже правда, мадам.

— Значит, именно вы нам и нужны.

Ладивьон еще пристальнее вгляделась в эту женщину, видимо убежденную, что она не встретит никаких возражений в том, чего хотела добиться от нее, расспрашивая в столь дерзком тоне.

— Вы должны отдать мне все бумаги, доставшиеся вам от епископа Тьерри, — пояснила незнакомка.

— А по какому праву, мадам, вы их требуете? — робко спросила Ладивьон.

— Вы должны понимать по моему тону, что у меня есть право требовать то, что я прошу у вас. Посему дайте мне эти бумаги, и поживее, ибо они мне необходимы немедленно.

С этими словами незнакомка встала, как будто была уверена, что ее приказ будет тотчас исполнен.

— Я, действительно, понимаю по вашему тону, мадам, что вы привыкли повелевать, — ответила Ладивьон. — Однако позвольте спросить вас, какие из этих бумаг могут быть вам полезны?

— Все, что имеют отношение к наследству Артуа.

— Тогда, мадам, вы напрасно пришли ко мне, ибо у меня нет ни одного из документов, о которых вы сказали.

— Разве епископ Тьерри не был советником графини Маго?

— Был.

— А разве графиня не с помощью подлога получила в наследство графство Артуа, принадлежащее графу Роберу?

— Этого я не знаю, — сказала Ладивьон.

— Не знаете?

— Нет.

— Но, будучи советником графини, епископ должен был знать о всех этих тяжбах.

— Возможно.

— Графиня, наверное, переписывалась с ним, и у вас, унаследовавшей бумаги епископа, должны быть ее письма, которые подтвердят, что она не имела никакого права на это наследство, ведь у графини не было секретов от своего советника, а он ничего не скрывал от вас.

— Если бы письма, о которых вы говорите, мадам, принадлежали мне, я воспользовалась бы ими в то время, когда была в ссоре с графиней Маго, но, раз я этого не сделала, значит, их у меня не было.

— И все-таки необходимо, чтобы вы отыскали эти письма и передали мне.

Эти слова были сказаны столь властным и недвусмысленным тоном, что Ладивьон в испуге отпрянула.

— Поскольку этих писем не существует, — возразила она, — мне, следовательно, чтобы отдать их вам, нужно их написать.

— Вы и напишете.

— Но эти письма будут фальшивыми.

— Неважно.

— И меня осудят за подлог.

— А кто об этом узнает? Кстати, за все отвечаю я.

— А если я откажусь?

— Я вас заставлю сделать это.

— Так кто же вы, мадам, что пришли сюда требовать от меня совершить преступление?

— Я Жанна де Валуа, сестра короля Филиппа Шестого, жена графа Артуа, единственного наследника одноименного графства. Поэтому, — улыбнулась Жанна, — раз мой брат непременно желает доказательств этого, мы ему предоставим их, в чем я и рассчитываю на вас. Надеюсь, вы считаете меня достаточно богатой, чтобы щедро оплатить эти письма, достаточно сильной, чтобы защитить вас, если мы потерпим поражение, достаточно могущественной, чтобы погубить вас, если вы мне откажете?

Ладивьон осталось лишь молча поклониться и ждать приказаний графини.

Графиня именно так поняла ее и, подойдя к Ладивьон, спросила:

— Печати епископа у вас?

— Да, мадам.

— Хорошо ли вам знаком почерк епископа, чтобы его скопировать?

— Я попробую.

— Но это не все. Нам понадобятся и другие документы, для коих будет полезна печать графа Робера Второго. Вы ее достанете.

— Где я ее возьму?

— Вы поедете в Артуа, и все, что вы потребуете, вам будет там дано. Вы отыщете человека, хранящего эту печать, он будет рад получить за нее хорошую цену.

— Но вы гарантируете мне, мадам, что я не подвергаюсь никакому риску?

— Доверьтесь мне. Кстати, что бы ни случилось, ни в чем не признавайтесь. А теперь скажите, могу ли я рассчитывать на вас?

— Приказывайте.

— Вы отправитесь завтра и вернетесь, как только раздобудете печать графа.

— Я поеду завтра.

— Сразу же по возвращении вы дадите знать графу Артуа, что вы в Париже.

Ладивьон задумалась и промолчала.

— Вы меня слышите? — спросила Жанна. — Уж не думали ли вы сейчас о том, чтобы бежать, когда окажетесь в Артуа; это будут пустые хлопоты, ибо всюду — и вдали и вблизи — наших врагов настигнет кара.

Ладивьон вздрогнула, как всегда бывает с тем человеком, чью самую потаенную мысль разгадали.

— Я ваша рабыня, — ответила она, — и готова исполнить все, что вы изволите приказать.

— Прекрасно, — сказала Жанна. — На сегодня я хочу от вас только этого. Когда вернетесь, мы займемся всем остальным. До скорой встречи.

Ладивьон склонилась в поклоне, а Жанна вышла.

Оставшись одна, Ладивьон прошла в другую комнату, где находился ее муж и сказала:

— У меня только что побывала женщина, которая сделает меня богатой или отправит на костер.

И рассказала мужу о своем разговоре с Жанной де Валуа.

Наутро Ладивьон, как и обещала, выехала из Парижа.

Вернувшись к себе, Жанна де Валуа позвала Робера и сообщила о принятых ею мерах.

— Так как мой брат обязательно желает получить доказательства, — сказала она, — мы ему их предоставим.

— А эта женщина обещала повиноваться вам? — спросил Робер.

— Не волнуйтесь. Бывают такие обещания, которые усмиряют самых строптивых. Через неделю она вернется с печатью вашего деда Робера Второго.

— Ну что ж, отлично, — ответил граф. — Богу угодно, чтобы нам выпала удача! Но я сомневаюсь.

— Почему же?

— Потому что мы уже трижды терпели неудачу и это дело кажется мне окончательно проигранным.

— Но что может случиться?

— Король может узнать, что документы поддельные.

— Кто ему скажет об этом?

— Эта женщина: она признается во всем в тот день, когда его светлость Филипп, чтобы заставить ее заговорить, пообещает ей то же, что обещали вы, дабы она вам повиновалась.

— Я никогда не видела вас столь осмотрительным, Робер, — не без презрения заметила Жанна, — и неужели вы больше не тот Робер, кого я знала? Зачем надо было множество раз браться за это дело, чтобы впадать в отчаяние теперь, когда у него больше всего шансов на успех? Разве вы забыли, что мой брат сказал мне: «Предоставьте одно, самое малое доказательство, и графство будет отдано вам»? Разве он мог открыто посоветовать мне подделать эти документы, если бы их не существовало? Нет. Но он дал мне понять, что не будет слишком щепетилен в отношении происхождения и подлинности документов, которые я ему передам. Ему нужно лишь одно: эти документы должны быть, и тогда он будет иметь право объявить, что считает необходимым смириться с очевидностью. Кстати, Робер, вы превратно истолковываете мои слова. Кто вам говорит, что этих бумаг нет? Эта женщина сначала отрицала, что они существуют, а затем пообещала мне отдать их. Отрицала, вероятно, потому, что хотела продать их подороже. Поступайте подобно мне, будьте уверены, что она отыщет в бумагах епископа Тьерри доказательства, необходимые нам, и ждите, — нет, я не скажу без страха, ибо такой человек, как вы, страха не испытывает, — ни на миг не сомневаясь в успехе этой попытки.

— Вы ошибаетесь, Жанна, я боюсь, — подойдя к жене, возразил Робер, — хотя и не за себя, ибо меня закалили борьба и война, а за вас и наших двоих детей. Ведь если короля рассердит эта ложь, а мы прекрасно знаем, что совершаем подлог, за вину супруга и отца он покарает жену и детей. Вот что меня страшит, Жанна.

— Но вы не правы, — упорствовала Жанна. — Король — мой брат, а вы один из тех, кому он обязан короной. В тот день, когда он захочет обрушить на нас кару, два голоса посоветуют ему явить снисхождение и заглушат голос справедливости: это голос крови и голос выгоды. Кстати, повторяю вам, что мы всего не знаем. Аррасский епископ умирает; он был советником графини Маго и любовником этой Ладивьон. Последняя наследует все его бумаги. Мы спрашиваем у нее, нет ли среди этих бумаг актов, подтверждающих наши права на Артуа, обещая щедро за них заплатить. Эта женщина отдает их нам, а мы выплачиваем ей вознаграждение. Бумаги подложные, но тем хуже для нее. В дело вмешивается суд, но наше право заявить, что нас обманули. Добиться этого совсем просто смогли бы никому не известные наследники, а уж тем более потомок Людовика Святого и сестра Филиппа Шестого.

— Ex labris feminae spiritus[1], как гласит Писание, — ответил Робер, — и да свершится воля ваша, Жанна.

— Прекрасно, ваша светлость. Будьте мужественны, и наступит день праздника для нас и жителей Артуа, когда мы вместе возвратимся в наше древнее графство.

Глаза Робера засверкали радостью при этом обещании, и начиная с того дня он больше не испытывал ни страха, ни раскаяния.

Вскоре вернувшаяся в Париж Ладивьон сообщила графине о своем приезде. Жанна сама отправилась к ней, ибо не желала, чтобы люди видели, как Ладивьон переступает порог ее дома, но направилась к ней как принцесса королевской крови, не желающая быть узнанной, то есть ночью, одна и скрыв под вуалью лицо.

Когда Жанна назвала себя, служанка открыла дверь и провела ее в комнату, где при свете свечи Ладивьон рассматривала какие-то бумаги.

Увидев Жанну, Ладивьон встала и сделала служанке знак удалиться.

— Что вам удалось сделать? — спросила графиня.

— Вот печать графа Робера, мадам.

И подала Жанне печать, которую та тщательно изучила.

— Но достать ее мне стоило большого труда, — продолжала она. — Сначала мне не удалось ее отыскать, но потом я нашла ее у одного человека по прозванию Орсон Кривой. Он сразу смекнул, что мне необходима эта печать, ибо запросил за нее триста ливров, а их у меня не было. Тогда я предложила ему в залог вороного коня, на котором мой муж состязался на турнире в Аррасе. Но человек этот, видно, в отличие от меня, не понимал, какая честь владеть таким породистым животным, и отказался. Поэтому я попросила у мужа позволения заложить свои вещи и оставила в залог два ожерелья, три шляпы, два кольца — всего ценностей на семьсот двадцать четыре парижских ливра. Только тогда Орсон согласился, и я тотчас вернулась в Париж.

— Хорошо, — сказала Жанна, бросив на стол кошелек. — Этих денег хватит, чтобы выкупить ваши вещи. Это все, что вы сделали?

— Нет, мадам, вот еще печать епископа Тьерри: я сняла ее с одного его письма… Она может послужить вам для тех писем, которые нам предстоит написать.

— Этого мало. Нужно узнать в Сен-Дени о пэрах того времени, когда составлялись акты, какие нам придется изготовить.

— Уже завтра я буду знать это.

— Кроме того, вам известно, что король Филипп всегда писал все свои письма только по-латыни, и, значит, надо будет, чтобы необходимый нам акт, подтверждающий наши права на графство Артуа, был написан на этом языке.

— Я знакома с капелланом из Мо, его зовут Тибо; он был очень многим обязан монсеньеру, епископу Аррасскому, и напишет нам по-латыни это письмо.

— Значит, все предусмотрено.

— Все, мадам, кроме того, что соизволит послать Господь.

— Молите Бога, чтобы он сохранил корону и здоровье его величества короля Филиппа! И если Бог исполнит вашу просьбу, людей вам уже не придется бояться.

Ладивьон сразу взялась за дело и действовала быстро.

По мере того как составлялись подложные акты, она передавала их Роберу Артуа. Она зашла так далеко, что даже требовала, чтобы их подлинность удостоверяли графологи.

Однако Ладивьон не могла сама их писать, а ее муж тем более не был на это способен. Поэтому потребовалось найти искусного человека, бедного и неболтливого.

Капеллан из Мо в признательность за услуги, оказанные ему епископом Аррасским, передал латинское письмо его мнимой вдове, посоветовав г-же Ладивьон обратиться к некоему грамотею по имени Прот, почти умиравшему с голоду и способному искусно исполнить все, что от него потребовали бы, ценой того, чтобы в часы, когда ему хотелось есть, он был накормлен.

Они призвали этого грамотея и для начала вложили ему в руки такой кошелек, о коем он уже давным-давно и не мечтал; в обмен он согласился на все, чего от него хотели.

Вначале его заставили подделать письмо за подписью епископа Тьерри, в котором он просил у Робера прощения за то, что похитил у него для графини Маго акты, подтверждающие право Робера на владение графством Артуа. В этом письме почтенному епископу приписали слова о том, что эти акты были сожжены одним из могущественнейших вельмож Франции (явно намек: имелся в виду Филипп Длинный), но что он, к счастью, сохранил единственное письмо, каковое может подтвердить права Робера.

Когда первое письмо было написано, Ладивьон велела Проту показать его графу Роберу Артуа и принять от него поздравления, если оно составлено правильно, или выслушать его упреки, если оно подделано плохо.

Робер ответил клерку (тот дрожал от страха и потому, что совершил подлог, и потому, что сообщник у него столь важная особа), что ежели все другие документы будут подделаны столь же удачно, то успех им обеспечен; слова графа чуть приободрили беднягу-грамотея, ибо, с тех пор как он взялся за это дело, он перестал спать и есть, так что деньги нисколько не улучшили его положения: прежде он голодал, но у него не было денег, а теперь деньги появились, но пропал аппетит.

Поэтому Прот принес Ладивьон ответ графа, надеясь, что отделается этим испытанием; но Ладивьон, узнав, что Робер им доволен, сказала клерку, что необходимо немедленно снова браться за работу и составить самое важное письмо, в котором графиня Маго якобы признавалась епископу в опасениях насчет притязаний Робера, поскольку сама считала их законными и вполне обоснованными.

Холодный пот выступил на лбу несчастного грамотея, и, положив на стол почти нетронутыми полученные им деньги, он стал просить, даже умолять, чтобы его не принуждали подделывать это письмо. Но Ладивьон была не та женщина, чтобы ее могли растрогать эти мольбы, и, поскольку было бы трудно найти столь же искусного писца, она, начав с уговоров, а кончив угрозами, отказалась вернуть ему свободу, которую тот вымаливал.

Бедняга опять уселся за стол, взял железное перо, чтобы изменить почерк, и так ловко составил второе письмо, что Жанна вознаградила его еще одним столь же полным кошельком, а граф снова осыпал похвалами.

Но в тот день новый документ принес графу не Прот, а муж Ладивьон; когда вечером клерк собрался отправиться к себе домой, он нашел дверь комнаты, где работал, крепко запертой и ему было сказано, что, поскольку он может понадобиться в любой час дня и ночи, решено, чтобы он спал в соседней комнате, примыкающей к покоям Ладивьон.

Это стало для него последним ударом.

По тщательности, с какой его стерегли, клерк осознал серьезность того, что его принуждали делать. Он бросился к ногам г-жи Ладивьон, надеясь снискать больше сострадания в сердце женщины, нежели в сердце мужчины, но та была непреклонна. Едва рассеялись ее первые сомнения, она стала видеть во всех своих темных делах лишь источник богатства и ей теперь было совершенно безразлично, что этот клерк окажется замешан в эту опасную затею, так же как Жанну мало волновало, что Ладивьон может быть сожжена на костре.

Нужно было смириться. Прот покорился и отправился в отведенную ему комнату.

Но всю ночь, хотя он и бодрствовал, ему мерещились городские стражники, что приходили его арестовывать, разложенный для него горящий костер, невиданные пытки, которым подвергали его жалкую плоть, и он все время вскрикивал:

— Увы! Горе мне! Вот стражники, они идут за мной! Сжальтесь! Пощадите!

И, поскольку ответом на его стенания было молчание, он, бледный и плачущий, стал стучать в дверь комнаты Ладивьон и кричать:

— Выпустите меня! Мне страшно, и я вас предупреждаю, что, если меня арестуют, я все расскажу, не пощажу никого!

Он кричал так громко, что наутро муж Ладивьон отправился к графу Роберу просить его прийти к ним в дом, чтобы просьбами или угрозами успокоить клерка, ибо, если этого не будет, он может своими воплями выдать их всех.

Граф пришел и пообещал Проту, что, как только он напишет последнее письмо, ему будет возвращена свобода и дано достаточно денег, чтобы он бежал на край света, если того пожелает.

Прот, получив это обещание, приободрился и составил другие акты, в том числе грамоту, где Робер завещал графство Артуа своему внуку.

Когда все документы были изготовлены, Прот напомнил графу о его обещании; тот дал ему денег и помог беспрепятственно покинуть Париж.

Никто никогда не узнал, что сталось с писцом.

Казалось, что страхи клерка после его отъезда унаследовала Ладивьон. Пока она могла кому-либо приказывать, она забывала о своих опасениях, но когда сама оказалась игрушкой в руках Робера, какой был в ее руках Прот, то испугалась. Она поняла, что в тот день, когда будут предъявлены обвинения и начнутся допросы, ей будет не на кого свалить свое преступление и, наоборот, те, чьи приказы она исполняла, во всем обвинят ее. Тогда она захотела выйти из игры, но было уже слишком поздно: Робер, опираясь на ложные доказательства, в четвертый раз воззвал к королевскому правосудию.

Филипп VI, хорошо осведомленный о том, что случилось, призвал Робера и спросил его, действительно ли он намеревается использовать поданные им документы — как известно самому графу, поддельные.

Робер, полагая, что способен повлиять на короля, сказал, что он, как и прежде, будет отстаивать свои права, так же как отстаивал их всегда, и заявил об этом так надменно, что король, едва Робер вышел от него, не только перестал видеть в нем одного из верных ему людей, но уже заподозрил в этом человеке врага.

Тем не менее объявилось пятьдесят пять свидетелей, давших показания в пользу Робера. Кое-кто из них даже утверждал, что Ангерран де Мариньи перед смертью признался в сговоре с епископом Арраса и вместе с ним изъял эти документы.

Но среди свидетелей нашелся человек, признавшийся во всем; это была Ладивьон: придя в ужас от последствий этого дела, она думала снискать снисхождение, раскрыв подлог, в коем столь деятельно участвовала.

Вслед за Ладивьон признались и все остальные свидетели. Один из главных, Жак Рондель, встал и вскричал, что он лжесвидетельствовал лишь потому, что в обмен на это ему обещали поездку в Галисию.

Потом поднялся Жерар де Жювиньи и рассказал, что ему до смерти надоели посещения его светлости графа Робера, упрашивавшего свидетельствовать в свою пользу, и он согласился на это, дабы избавиться от его визитов.

Тогда слово взял Робер и, воздев руки к небу, поклялся, что документы, подтверждающие его права на графство Артуа, передал ему человек, одетый в черное, словно епископ Руанский.

И здесь Робер не солгал. Он лишь забыл сказать, что накануне того дня, когда получил эти письма из рук своего духовника, сам передал их ему, попросив наутро вернуть; хитрость эта никого не обманула, ибо Ладивьон, несмотря на свое признание и покровительство, обещанное ей Робером Артуа, была сожжена на Свином рынке, близ ворот Сент-Оноре, а на белых рубахах главных свидетелей, прикованных к позорному столбу, дрожали красные отблески пламени.

Робер Артуа не стал ждать, какое решение вынесет суд — в его пользу или против, — и уехал в Брюссель (по крайней мере, распространился слух о его отъезде).

Однако Робер, в душе которого его отвергнутые притязания породили ненависть, стремясь добиться передачи ему желанного графства Артуа, стал прибегать к самым отчаянным средствам как за границей, так и внутри страны. Его люди пытались убить герцога Бургундского, канцлера, главного казначея и других особ, кого Робер считал своими врагами. Убийцы были схвачены и сознались, что действовали по наущению мессира Робера Артуа.

Граф стал для Филиппа VI опасным врагом, потому что, будучи не в силах сражаться открыто, он боролся тайком и, словно разбойник, не брезговал ни ядом, ни кинжалом. Филипп, не сумевший схватить графа, жестоко преследовал дорогих тому людей; графиню де Фуа, обвиненную в распутстве, заточили в замке Ортез под стражей ее сына Гастона. Жанну, которая, как мы уже знаем, была соучастницей в изготовлении подложных писем, сослали в Нормандию, и граф Артуа лишился и отечества и семьи.

Но граф был не из тех людей, что теряют мужество под ударами судьбы.

Все думали, что граф уже далеко, когда он незаметно, без шума, вернулся ночью, один и инкогнито.

Он сразу же приехал к жене, и ей удалось убедить Робера, что весь Париж встанет на его сторону, если он сможет убить короля.

Большего и не требовалось, чтобы придать Роберу решимости. Поэтому он отправился в Париж, куда и прибыл под покровом ночи.

Однако он убедился, что шпага или яд отныне стали бесполезными и даже опасными средствами для того, кто захочет к ним прибегнуть. И посему требовалось такое убийство, которое не оставило бы следов и казалось бы карой Божьей, а не возмездием человека.

Поэтому в праздник святого Ремигия в 1333 году Робер в ночную пору призвал к себе монаха по имени Анри.

Брат Анри пошел за посыльным, тот привел его к мрачному дому, расположенному в отдаленном квартале. На первый взгляд казалось, что в нем никто не живет; но провожатый, открыв дверь, прошел узким коридором, поднялся на второй этаж, и брат Анри очутился в комнате с окнами, закрытыми изнутри широкими деревянными ставнями, чтобы с улицы нельзя было заметить света.

В комнате находился граф Артуа.

— Вы в Париже, ваша светлость! — удивился брат Анри.

— Да, брат мой, но вы один знаете об этом, — ответил Робер. — Я здесь по столь важному делу, что не могу терять времени.

— И в этом деле я могу быть вам полезен?

— Да.

— Я вас слушаю, ваша светлость.

Робер Артуа встал и сам проверил, не подслушивают ли их; убедившись, что они одни, он подошел к шкафу, открыл его, достал необычной формы плотно закрытый ларец и поставил его на стол, ближе к свету.

Ларец был фута в полтора длины.

— Что в нем? — спросил монах.

— Что? — переспросил Робер, пристально вглядываясь в лицо брата Анри, словно хотел убедиться, какое впечатление произведут на того слова, которые собирался сказать. — В нем обет, данный, чтобы нанести мне вред.

— В чем же выражается этот обет? — сказал монах.

— Это фигура из воска: ее надо окрестить, чтобы убить того, кому желают зла.

— И этот обет направлен против вас, мессир?

— Да.

— Кем же?

— Королевой Франции.

Брат Анри улыбнулся, как человек, который не может в подобное поверить.

— Вы не верите? — спросил Робер.

— Не только не верю, — ответил монах, — но даже знаю, что наша королева слишком ревностная служанка Бога, чтобы просить у него чего-либо иного, кроме добра. Эту ложь возвел на вас какой-либо враг королевы или, может быть, ваш враг.

Граф промолчал и, казалось, некоторое время колебался, продолжать ли ему разговор или удалить монаха.

— Вы правы, это все к королеве отношения не имеет, — неожиданно признался он. — Но мне нужно открыть вам важную тайну, однако я вам доверю ее лишь тогда, когда вы дадите мне клятву, что отнесетесь к ней как к исповеди и никому не скажете ни единого слова.

— Я клянусь, мессир.

— Кроме того, мне, разумеется, придется вас кое о чем попросить, и, исполните вы мою просьбу или нет, вы должны будете еще раз поклясться, что все останется между нами.

— Я снова клянусь.

— Хорошо. Тогда выслушайте меня. Вам известно, сколько страданий мне пришлось претерпеть от его величества короля за графство, по праву принадлежащее мне?

— Мне это известно, мессир.

— Но вы не знаете, что его величество непричастен ко всему этому и явил бы мне полную справедливость, не будь рядом королевы, которая советует ему прямо противоположное и вынуждает поступать так из-за лживых наветов.

Монах ничего не ответил.

Робер посмотрел на него, но брат Анри сохранял непроницаемое лицо человека, выслушивающего исповедь.

— Вот почему я не могу снести столь великого оскорбления, желаю отомстить за себя, — продолжал Робер, — и рассчитываю в этом на вас.

— На меня? — удивился монах.

— Да.

— Продолжайте вашу исповедь, ваша светлость.

Вместо этого Робер Артуа раскрыл ларец, поставленный им на стол, и достал восковую фигурку, изображающую молодого человека в роскошных одеждах и с короной на голове.

— Вам знакомо это лицо? — спросил он монаха.

— Да. Это лицо принца Иоанна, — ответил брат Анри, протягивая руку, чтобы взять фигурку и рассмотреть ее повнимательнее.

— Не дотрагивайтесь до нее, — посоветовал Робер, — ибо она окрещена и уже способна причинять зло, но признаюсь вам совершенно откровенно, что мне хотелось бы иметь еще одну такую.

— И кому же вы хотите причинить зло?

— Королеве, ибо король не сделает никакого добра, пока жива эта проклятая женщина. Когда королева и ее сын Иоанн умрут, я добьюсь от короля всего, чего желаю, и тогда, брат мой, вспомню всех, кто мне помог. Ваше содействие, — прибавил он, заметив, что монах сделал протестующий жест, — содействие ваше ограничится совсем немногим и никак не сможет подорвать вашу репутацию. Едва будет готова фигура королевы, — причем это дело я беру на себя, — вам останется окрестить ее, произнося все ее имена, как вы крестите младенца. Все подготовлено, подобраны крестный отец и крестная мать. Совершив крещение, мы спрячем фигурку в ларец, подобный этому, и вы забудете обо всем, что здесь происходило, а остальное — дело мое. Что вы на это скажете?

— Скажу, ваша светлость, что для этого вам надобно поискать слугу, менее преданного Богу и королю, или человека более честолюбивого. Сие крещение суть проклятие, но я ни в сердце, ни в мыслях не смог бы предать проклятию королеву, нашу повелительницу. Так вот, я не только откажу вам в своем содействии, ваша милость, но еще и постараюсь уговорить вас не совершать деяние, что вы хотите сотворить, а посему сошлюсь на вашу собственную выгоду — эту веру сильных мира сего. Не подобает столь знатной особе, как вы, посягать с подобным деянием на вашего короля и вашу королеву, коих вам надлежит почитать более всех прочих людей.

— Хорошо, брат мой, — сказал Робер, закрывая ларец. — Значит, это ваше последнее слово?

— Да, ваша светлость.

— Ну что ж, нам придется поискать менее честного человека, нежели вы.

— А мне, ваша светлость, молить Бога, чтобы он отказал вам ради вашего счастья и покоя Франции.

— Но вы не забудете, надеюсь, что поклялись хранить в тайне мою исповедь?

— Когда я переступлю порог этой комнаты, ваша светлость, тайна сия будет покоиться в моем сердце, словно мертвец в могиле.

— Отлично, брат мой. Ступайте, и да ниспошлет Бог мир вашей душе!

Монах подошел к двери; в то мгновение, когда он взялся за ручку, Робер обернулся к нему и сказал:

— В последний раз, брат мой, я прошу вас помочь мне сотворить добро под видом зла.

— Я уже обо всем забыл, ваша светлость, — ответил монах и ушел.

Этой же ночью Робер покинул Париж, не сумев осуществить задуманное им последнее отмщение.

С той ночи и началась для Робера жизнь, которую он вел до приезда ко двору Эдуарда III, и, казалось, она стала прологом того возмездия, что уготовил ему Господь.

Сначала он нашел пристанище у своего двоюродного брата, герцога Брабантского, достаточно могущественного, чтобы оказать ему поддержку; герцог действительно великолепно принял Робера и утешил за все его невзгоды. Но Филипп VI, воспылавший к Роберу ненавистью, которая должна была угаснуть только вместе с жизнью короля, уже обрушился с преследованиями на сыновей Робера Артуа Жака и Робера, заточив их сначала в Немурский замок, потом в замок Гайар д’Андели; король, узнав, что герцог Брабантский приютил кузена, осыпал герцога угрозами, уведомив его, что если он будет держать Робера в своих владениях, то он, король, станет его злейшим врагом и будет вредить ему повсюду. Поэтому герцог не посмел держать у себя графа и тайком переправил его в замок Аржанто, где Робер должен был оставаться до тех пор, пока не выяснится, что же намерен предпринять король.

Однако король, получив известие об этом, устроил так, что король Богемии, епископ Льежский, архиепископ Кёльнский, герцог Герльский, маркиз Юлих, граф де Бар, граф де Лас, сир де Фокемон и другие сеньоры составили коалицию против герцога Брабантского и объявили ему войну, по настойчивому требованию Филиппа VI опустошая, грабя и предавая огню его землю.

Чтобы герцог не заблуждался насчет причины этого нападения, Филипп послал против него своего коннетабля графа д’Э с большим войском. Граф Вильгельм Геннегауский пообещал вмешаться в это дело, отправив к королю Франции свою жену, сестру короля Филиппа, и своего брата, сеньора де Бомона, чтобы добиться перемирия между королем и герцогом Брабантским. Филипп был в ярости, но пошел на это перемирие, правда с тем условием, что в день, им самим назначенный, графа Артуа не будет во владениях герцога Брабантского. Герцог был вынужден на это согласиться, и Робер снова отправился в путь в поисках пристанища и покровителя.

Так он прибыл к графу Намюрскому; тот принял его столь же любезно, как и герцог Брабантский. Но Филипп был неумолим в своей ненависти и тотчас отправил гонца к Адольфу Ламарку, епископу Льежскому, требуя от него объявить войну и разгромить графа, если тот как можно скорее не удалит Робера от себя.

«Этот епископ, очень любивший короля Франции и соседей своих, —  пишет Фруассар, — дал знать об этом молодому графу Намюрскому, и тот выгнал родного дядю, мессира Робера Артуа, из своей страны и со своей земли».

Тогда, затравленный, словно дикий зверь, и убежденный, что не найти ему во Франции уголка, где бы его не настиг Филипп, Робер Артуа, в чьем сердце эти преследования лишь сильнее укрепляли жажду мести, переоделся торговцем, пробрался в Англию и явился просить у Эдуарда III покровительства, в котором, как он был совершенно уверен, король не только ему не откажет, но и предоставит его от всей души.

Мы уже знаем, что Робер не ошибся и в обмен на оказанное ему гостеприимство заставил короля Англии дать над цаплей тот страшный обет, который прежде всего позволит отомстить за графа и нанести Франции одну из тех ран, что заживают лишь через столетия.

Теперь, когда мы изложили — наверно, слишком подробно — первопричину этой долгой войны, посмотрим, смогла ли Франция в том положении, в каком находилась, ее выдержать и было ли благоразумным со стороны Филиппа VI проявлять несправедливость к своему зятю.

II

Итак, Эдуард III вновь заявил свои притязания на корону Франции, и мы находим в хрониках Сен-Дени отправленное им Филиппу VI письмо; оно будет не лишено интереса для читателя. Вот оно:

«От Эдуарда, короля Франции и Англии,

сеньора Ирландии.

Ваше Величество Филипп де Валуа, уже давно через послов своих и многими другими способами мы добивались от Вас, чтобы Вы признали нашу правоту и вернули нам наше наследственное право на королевство Франции, которым Вы надолго завладели силой. И поскольку мы прекрасно понимаем, что Вы намерены упорствовать в своей неправоте, не признавая правоты нашей, мы вступили на землю Фландрии как суверенный сеньор названной земли и извещаем Вас, что совершили это с помощью Господа нашего Иисуса Христа».

В конце письма Эдуард вызывал Филиппа на единоборство.

А вот что написал Филипп; ответ его исполнен благородства и достоинства, хотя, к несчастью, показывает, насколько король Франции ошибался в отношении своих союзников.

«Филипп, король Франции милостью Божьей,

Эдуарду, королю Англии.

Мы видели посланное Филиппу де Валуа и доставленное к нашему двору письмо, в коем содержатся некоторые требования; но так как упомянутое письмо писано не нам, а требования сии нас не касаются, что явствует из содержания сего письма, то мы оставляем его без ответа.

И все же из упомянутого письма мы уразумели, что Вы пришли с войной в наше королевство, к великим невзгодам народа нашего и нас, пришли без повода, забыв, что Вы человек от нас зависимый, о чем свидетельствуют скрепленные Вашей печатью грамоты, кои хранятся у нас, а посему намерены, когда того пожелаем, изгнать Вас из нашего королевства во благо народа нашего, ради чести нашей и королевского величия и при сем твердо уповаем на Иисуса Христа, от коего нисходят на нас все благодеяния. Ибо Ваше вторжение, являющееся проявлением неразумной воли, помешало святому походу за море, и через это погибло великое множество христиан, служение Господу стало менее ревностным, а Святая Церковь украшена меньшим почтением. Вы полагаете, будто фламандцы помогут Вам, но мы думаем и уверены, что славные города и коммуны будут помогать нашему кузену графу Фландрскому, которому они с честью сохранят свою преданность. То, что до сих пор делали фламандцы, советовали им люди, заботившиеся не о благе простого народа, а лишь о собственной корысти.

Дано на землях монастыря Сент-Анри, близ Эра, и, из-за отсутствия нашей большой печати, скреплено нашей секретной печатью в тридцатый день июля, года 1340».

Мы привели это письмо лишь потому, что обратили внимание на три содержащиеся в нем важных обстоятельства, к которым хотим вернуться: это доверие Филиппа к своим рыцарям, сожаление, что он не совершил крестового похода, уверенность во фламандском союзнике.

Филипп имел основания доверять французским рыцарям, ибо они считались лучшими в мире, и даже катастрофа при Креси это подтвердила.

Несостоявшийся крестовый поход, о коем он так сильно сожалел, представлял собой не столько деяние христианина, сколько торговую сделку, в которую он намеревался его превратить. Филипп, действительно, оговорил свой отъезд в Святую Землю двадцатью семью условиями: он хотел королевство Арль для своего сына, корону Италии для своего брата, желал свободна распоряжаться казной Иоанна XXII, которому грозил как еретику преследованиями со стороны Парижского университета. Кроме того, он требовал, чтобы папа предоставил ему на три года право получать все бенефиции Франции, а на десять лет — право взымать десятину на крестовый поход со всего христианского мира.

Как видим, этот крестовый поход должен был быть угоден Богу и не бесполезен королю.

Папа Бенедикт XII был одним из тех, кого Филипп преследовал ожесточеннее всего. Папа со слезами признавался, что король Франции угрожает обойтись с ним, если он отпустит грехи императору, еще хуже, нежели поступили с Бонифацием VIII. Филипп сам хотел стать во главе Империи, ибо, ведя переговоры с императором, принуждал папу выпускать против того буллы.

Все эти преимущества и терял Филипп из-за вызова, брошенного ему Эдуардом. Правда, Филипп дал себе три года на сборы в крестовый поход, а в случае необходимости, если за это время возникло бы какое-либо препятствие, которое заставило бы его отречься от своего похода, право судить об обоснованности этого отречения оставалось за двумя прелатами из французского королевства.

Итак, возникшее препятствие было обоснованным.

Но Филипп продолжал верить в преданность фламандцев.

Мы уже знаем, каким образом Эдуард подрывал основы этой преданности при встрече с Артевелде и как он привлек на свою сторону торговлю, отвергаемую Францией, хотя торговля была самым верным средством покорить те страны, на которые Филипп хотел напасть. В конце XIII века на смену крестовым походам за веру пришли крестовые походы торговцев, караваны паломников сменились купеческими караванами. Появилась написанная венецианцем Сануто книга; в ней автор советовал добрым христианам завоевать Иерусалим, а купцам — завладеть пряностями Святой Земли.

Генуя и Венеция были маклерами этих новых крестовых походов; алтарь Господен перевернули, превратив его в прилавок.

Вся торговля тогда шла лишь по двум великим путям: по одному Север переправлял на Юг все, что производил; по другому Юг слал на Север свои товары; но самое главное заключалось в том, чтобы сделать безопасными дороги, которые в ту эпоху не всегда были таковыми. Купец, везший товар из Александрии в Венецию, мог опасаться только непостоянства стихий, но по пути из Венеции на Север ему приходилось страшиться людского разбоя. Он углублялся в горы Тироля, плыл по Дунаю, пробирался сквозь леса и, миновав замки Рейна, только в Кёльне делал остановку. Он мог также проникнуть во Францию через графство Шампань и разложить свои товары на ярмарках в Труа, Бар-сюр-Об, Ланьи и Провэне, возникших до образования самого графства.

Впрочем, так было до тех пор, пока Филипп Красивый, ставший благодаря своей жене сеньором Шампани, не издал указы против ломбардцев, не внес путаницу в монеты и не пожелал брать проценты с купцов за право торговать на ярмарках.

При Людовике Сварливом дела пошли еще хуже. Он обложил пошлинами все, что можно было купить или продать, вообще запретив торговлю с фламандцами, генуэзцами, итальянцами и провансальцами, то есть со всем миром, посредниками которого являлись четыре этих народа.

Вот почему Франция, отгородившаяся от торговли, будет беднеть день ото дня. Сеньоры, правда, больше не занимались грабежом, но их сменили уполномоченные короля, а он сам был более алчен, чем все феодалы, вместе взятые.

Англия, кажется, поняла ошибку своей соперницы, но не только ни от чего не отказывается, но и привлекает все, что отвергают французские короли. Во Франции ценность денег изменяется в зависимости от алчности короля; в Англии она остается неизменной. Во Франции грабят купцов, и те отныне бегут от нас; в Англии для них открыты все порты и законы принимаются к их выгоде.

Эдуард выпускает хартию, в которой, в отличие от Людовика Сварливого, запретившего торговать с четырьмя перечисленными нами выше великими народами, объявляет о своей величайшей заинтересованности во всех торговых людях — немцах, французах, испанцах, португальцах, ломбардцах, тосканцах, провансальцах, фламандцах и прочих. Защищенность, правосудие, верные весы и точные меры — эти четыре стража торговли стоят у врат Англии. Дела иностранцев в тех случаях, когда они вынуждены обращаться к защите закона, рассматриваются судом, одну половину которого составляют судьи-англичане, а другую — судьи из соответствующей страны.

И несмотря на это, мы отмечаем, что в начале своего царствования Эдуард III изъявляет покорность Филиппу; правда, реванша он будет ждать недолго и первые зубы, что Прорежутся у молодого леопарда, нанесут Франции страшные раны.

В начале своего правления Филипп предстает великим королем, и вполне можно было поверить, что найденный король составит счастье Франции. Он разбивает фламандцев при Касселе, возвращает графу Фландрскому его владения, и те попадают в зависимость от Филиппа. Эдуард приносит ему дань уважения. Один из двоюродных братьев Филиппа владеет короной Неаполя, другой восседает на троне Венгрии. Филипп покровительствует королю Шотландии. Иоанн Богемский, кого мы увидим в битве при Креси, утверждает, что Париж — мировая столица рыцарства.

Но все эти упования оказались лишь мечтами. В 1336 году Филипп умудрился поссориться со всеми: с сеньорами из-за изгнания Робера Артуа; с купцами — из-за введенных им налогов; с императором — из-за войны булл (Филипп заставлял римского папу вести ее); с папой — из-за рабского положения, в которое Филипп его поставил; наконец, со всеми христианами — из-за выдвинутого им условия взимать десятину на крестовый поход.

В «Графине Солсбери» мы уже видели, каковы были последствия того незавидного положения, в каком оказался Филипп. Но еще большая опасность грозила ему потому, что, как мы помним, в обмен на свое освобождение Оливье де Клисон и Годфруа д’Аркур дали письменное, скрепленное их печатями обещание помогать королю Англии в его походе на Францию, ибо, как мы опять-таки знаем, Эдуард III еще не узрел колоколен Сен-Дени, а следовательно, не исполнил своего обета.

Вот почему Эдуард доверил Солсбери печати двух французских пленников, и тот, в ожидании приказов своего короля, удалился в замок Уорк.

Мы знаем, в какой глубокой печали он нашел графиню.

III

Свидание графа с женой длилось долго. Никому не известно, что происходило во время этой встречи. Мы лишь можем сказать одно: вышедший из комнаты Аликс граф был столь бледен, что больше походил на привидение, чем на человека.

Он снова спустился во двор, приказал переседлать своего коня и, не сказав ни слова, даже не отдохнув и не перекусив, сел в седло и покинул замок.

Удар, обрушившийся на графа, был суров.

После многих лет его безупречной службы королю предательство Эдуарда было гнусной подлостью; после той любви, которую он испытывал к Аликс, раскрытие ее невольного бесчестия было страшным горем. Поверить, что его жена по своей воле уступила королю, граф не мог, ведь вместо того чтобы носить траур по потерянной чести, она могла бы прятать свой позор за улыбками и цветами. Значит, Аликс пала, как в древности Лукреция, уступив хитрости и силе, но к супругу вернулась чистой сердцем и помыслами. Однако Солсбери, человек честный, рыцарь пылкий, был не из тех людей, что убаюкивают подобными отговорками свою честь. Король обманул его в том, что Солсбери любил больше всего на свете; поэтому надлежало, нанести удар по самому дорогому, что было у Эдуарда, и в сердце графа клокотала месть, тем более грозная, что она не могла осуществиться сейчас.

Если бы в эти минуты кто-либо встретил Солсбери, он не узнал бы его. Граф медленно спускался с холма, терзаясь в душе тем, что сбылись страхи, мучившие его, когда он поднимался по склону к замку и, подобно Лоту, бегущему из горящего Содома, не смел оглянуться назад. Солнце садилось за горизонт, опускался вечер, и бледный Солсбери, чье лицо время от времени выхватывал из темноты последний луч заката, напоминал фантастического рыцаря из немецких баллад, какого-нибудь Вильгельма, ищущего свою Ленору.

Изредка попадался на пути крестьянин; в испуге он останавливался, завидев этого мрачного путника, кланялся ему, когда тот оказывался перед ним, и осенял себя крестным знамением, когда тот проезжал дальше.

Страдания, подобные тем мукам, какие переживал Солсбери, кладут свой знак на чело того, кто их претерпевает, и в глазах толпы делают его предметом восхищения, когда он смиряется, и предметом ужаса, когда он не покоряется.

Но граф был отнюдь не намерен мириться с тем, что с ним случилось. Мы уже видели, как сильно он любил прекрасную Аликс и с какой поспешностью исполнил обет, который дал в ее честь. Аликс была его единственной отрадой (не считая битв), его единственным упованием на возвращение. Находясь в плену во Франции, он верил в свое освобождение, ибо знал, что в Англии, не выходя из своего замка, Аликс молит Бога за него и Бог должен внять мольбам этого ангела. И вот это короткое блаженство, что было лишь залогом счастливого будущего, развеялось от одного вздоха развратного короля; пока Солсбери сражался за него, Эдуард подло украл честь его имени и покой его жизни. Когда все эти мысли вновь и вновь возникали в уме графа, он еще больше бледнел от позора и гнева, нетерпеливо хватаясь за рукоятку меча; к тому же ночной ветер бил ему в лицо, он озирался по сторонам, находя в природе ту тьму и одиночество, что жили в его сердце, и успокаивал себя: «Я отомщу позднее».

Так он добрался до одинокой хижины и, не будучи уверен, что ночью попадется ему другая, решил задержаться здесь, чтобы дать отдохнуть коню, ибо прекрасно понимал, что не будет у него ни покоя, ни сна до конца путешествия и исполнения данного им второго обета, который он, в страхе быть преданным еще раз, затаил в глубине души и даже не доверил ночному ветерку.

Солсбери спешился и постучал в шаткую дверь домишка, перед которым остановился.

Ему открыла старуха; удивленная, что к ней стучатся в такой поздний час, она отпрянула назад, увидев перед собой бледного мужчину, одетого в черное.

Граф попросил приютить его до утра и дать соломы коню.

Старуха оправилась от испуга и впустила нежданного гостя. Когда хозяйка увела коня в конюшню, граф подошел к чадящей лампе, едва освещавшей комнату (в основном свет шел от огня, что горел в очаге), и, достав из-за пазухи скрепленные печатями пергаменты, стал внимательно их рассматривать.

— Менелай! Менелай! — бормотал он. — Десять лет Троя находилась в осаде, потому что пастух похитил у тебя жену… Король отнял у меня мою Елену, и с Божьей помощью начнется вторая Троянская война.

В эту минуту вошла старуха, и Солсбери, глубоко задумавшись, уселся у огня.

Так он провел первую ночь после отъезда из замка Уорк.

На рассвете граф снова двинулся в путь; он сказал хозяйке слова благодарности, когда входил в дом, и слова признательности, когда выходил из него, но на столе оставил столько денег, что ими можно было бы целый год расплачиваться за гостеприимство, коим он пользовался всего двенадцать часов.

Менялись местности, через которые он проезжал, но воспоминание об унижении неотступно преследовало его повсюду.

Несколько раз в разгар дневной жары он останавливался, спешивался и, пустив коня щипать свежую траву, садился под деревом и с грустью смотрел на счастливую жизнь других людей, будучи не в силах ни поделиться с ними своей печалью, ни разделить их радость. Иногда, когда он вспоминал о прожитых им счастливых днях и думал о тех горестных, что предстоят ему, тихие слезы лились из глаз этого воина, не раз видевшего, как на полях сражений вокруг него свирепствует смерть, но волновался ничуть не больше скалы, что невозмутимо взирает на бушующее море, бьющееся о ее склоны; ибо верно, что, сколь бы ни был силен мужчина, в одном уголке своего сердца он всегда сохраняет юношескую робость, чьей тайной владеет только женщина, и одна она по своей воле заполняет этот уголок надеждой, радостью или страхами, позволяющими управлять этим человеком или пугать его, будто он дитя, напрасно зовущее мать.

С грустью размышляя о собственном прошлом, он достиг берега моря и узнал то место, где высадился, когда Эдуард добился от короля Франции его освобождения в обмен на пленного шотландца. С того времени произошло много событий, которые, казалось, никогда не могли произойти. И какая странная ирония таилась в этой королевской дружбе!

— О море! — воскликнул граф, устремив взор на океан, что в этот час спокойно ластился у самых его ног, отражая в своих волнах безобидные облака, которые южный ветер изредка нагонял на небесную лазурь. — О море! Насколько лучше грозные бури, вздымающие до небес твои волны, словно полчища титанов, чем загадочные человеческие страсти, что делают людей хуже самых гнусных скотов и убивают чаще, чем пучины!

Солсбери какое-то время стоял, погрузившись в глубокие раздумья, потом провел рукой по лбу и, заметив проходящего мимо крестьянина, спросил его, где найти владельца судна, что смогло бы доставить его на французский берег.

Крестьянин показал пальцем на ближайший дом и пошел своей дорогой.

На другой день, вечером, граф простился с берегами Англии, думая, что покидает их навсегда, и на следующее утро приплыл в Булонь.

Из Булони он, по-прежнему одинокий и мрачный, двигался дальше верхом, ночуя на постоялых дворах и с рассветом отправляясь в дорогу. Когда он въехал в Париж, в городе был праздник: там это случалось часто, особенно после заключения перемирия. Солсбери пробрался сквозь толпу горожан, бродячих комедиантов и рыцарей, а вечером, когда веселье в городе затихло, отправился в Лувр.

Лувр в то время выглядел далеко не так, как теперь. К большой башне и ограждающим ее стенам, возведенным в 1204 году Филиппом Августом, еще почти ничего не было пристроено. Королевская резиденция была такой простой, что создавалось впечатление, будто в четырех стенах наугад, на разных уровнях, проделали небольшие окна.

Солсбери прошел просторный двор, находившийся в центре этого квадрата, и направился к расположенной в середине большой башне. Он перешел каменный мост, переброшенный через широкий ров, что омывал башню, и подошел к железной двери, ведущей на винтовую лестницу, по которой поднимались в покои короля.

Когда он оказался у двери, перед ним появился офицер и осведомился, что ему угодно.

— Я хочу говорить с королем Филиппом, — ответил граф.

— Кто вас послал? — спросил офицер.

— Передайте его величеству, что граф Солсбери, подданный и посланец короля Эдуарда Третьего, просит допустить его на аудиенцию.

Офицер открыл железную дверь, поднялся с графом наверх и попросил его подождать несколько минут; потом появился снова и, поклонившись, сделал Солсбери знак, что король его ждет.

Он прошел вперед и, приподняв ковер, ввел графа в комнату, где находился Филипп.

Король в одиночестве сидел за большим столом и казался задумчивым. В комнате царил полумрак.

— Это вы, граф! — воскликнул король, с удивлением увидев возникшего перед ним Солсбери.

— Да, ваше величество, это я, граф Солсбери, который до смерти не забудет, что с ним, когда он был пленником короля Франции, обходились как с королевским гостем, и сегодня даже скучает о своем заточении.

И граф провел рукой по лбу, словно желая прогнать тягостные образы, преследовавшие его.

— Сядьте рядом со мной, граф, и соблаговолите объяснить, чему я обязан вашему столь приятному для меня появлению здесь.

— Ваше величество, я секунду назад сказал вам, что храню память о вашей доброте ко мне, но должен был бы прибавить, что я пришел засвидетельствовать вам мою признательность, дабы вы сами могли убедиться, что я говорю правду.

— Вас послал король Англии?

— Нет, ваше величество. Никто не знает, что я во Франции, — мрачным голосом ответил граф, — и надеюсь, никто никогда не узнает о моем визите к вам. Позвольте мне, ваше величество, задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас.

— Вы ведь подписали перемирие с королем Эдуардом?

— Да.

— И вы спокойны, поскольку верите в прочность этого перемирия?

— Как видите. Мы не только спокойны, но даже очень часто устраиваем праздники. Наш добрый французский народ подобен ребенку; его надобно развлекать до тех пор, пока ему не придется сражаться.

— Но, ваше величество, в Англии находятся ваши пленные, так же как во Франции были пленные короля Эдуарда.

— Я помню об этом, мессир, среди них сир де Леон, три отважных командира, один из коих уже возвращен мне, ибо я обменял его на герцога Стэнфордского. Это мессир Оливье де Клисон.

— О ваше величество, Франция несчастна с той минуты, когда те люди, что должны были бы ее защищать, стали предавать ее.

— Я вас не понимаю, — сказал король, вставая.

— Я сказал, ваше величество, что король Эдуард вернул свободу Оливье де Клисону в обмен на герцога Стэнфордского, но отказался освободить Эрве де Леона.

— Правильно.

— Знаете ли вы, ваше величество, почему король Англии отдал предпочтение этому вашему подданному?

— Я этого не знаю.

— Потому что при обмене было выдвинуто неизвестное вам, ваше величество, условие, принятое мессиром Оливье де Клисоном, и оно сейчас угрожает Франции одной из величайших опасностей, которым она когда-либо подвергалась.

Филипп VI побледнел.

— Неужели вы, вы, граф, один из верных слуг короля Эдуарда, явились предупредить меня об опасности? — спросил король. — Неужели вы даже приехали из Англии, чтобы сообщить мне эту новость в благодарность за приятное заточение, в котором я вас держал? С каких это пор честные подданные одного короля являются столь любезно предупреждать враждебных королей об опасностях, коим те подвергаются?

— С тех пор, — серьезным голосом возразил граф, — как во время их отсутствия короли стали бесчестить верных подданных, которые за них сражаются.

Филипп неотрывно смотрел на графа, потому что, несмотря на искренность голоса Солсбери, боялся предательства.

— Значит, вы утверждаете, — сказал король, — что освобождение Оливье де Клисона было оговорено тайным условием.

— О нем знают лишь Оливье и король Англии.

— И в чем оно состоит?

— В измене, ваше величество.

— Измене?!

— Да.

— Это невозможно. Оливье де Клисон — славный капитан.

— Я это знаю, ваше величество, ведь мне пришлось сражаться с ним под стенами Рена. Но Оливье де Клисон — предатель, и у меня есть доказательства. Вот они, возьмите!

И, сказав это, Солсбери подал королю Филиппу перга-менты, скрепленные печатями Оливье де Клисона и Годфруа д’Аркура.

Филипп прочел обещания, данные обоими пленниками, и, взглянув на Солсбери, спросил его дрожащим голосом:

— Значит, согласно этим договоренностям, по окончании перемирия королю Англии будет открыта дорога во Францию?

— Да, ваше величество.

— Ну что ж, Эдуард Третий — хитрый человек! Итак, — продолжал Филипп, — меня покидают и предают мои лучшие рыцари: Оливье де Клисон, Годфруа д’Аркур, Лаваль, Жан де Монтобан, Ален де Кедийяк, Гийом, Жан и Оливье де Бриё, Дени дю Плесси, Жан Малар, Жан де Сендави, Дени де Галлак, Анри де Мальтруа! Пусть! Я им жестоко отомщу. Хорошо ли вы понимаете, граф, что вы сделали?

— Да, ваше величество.

— Вы разрушили самую дорогую мою веру.

— Эдуард разбил мои самые святые надежды.

— Из-за вас прольется благороднейшая кровь Франции.

— Мне это безразлично, ваше величество, лишь бы я был отмщен!

— А чем объясняется, что и вы бросаете вашего короля?

— Я уже сказал вам, ваше величество. Это вызвано тем, что мой король подло украл мое самое дорогое сокровище, честь моего имени, кровь моего сердца, единственную отраду в моей жизни. Молю вас, ваше величество, карайте и лейте кровь, воздвигайте эшафоты, придумывайте новые пытки. Но сколь бы сурова ни была ваша месть, она никогда не достигнет глубины моей боли и моей ненависти.

— И что вы намерены делать?

— Разве я знаю, ваше величество? Что, скажите, может делать человек, чье сердце разбито?

— Останьтесь ненадолго во Франции, граф, и вы увидите, как король карает измену.

— Теперь, ваше величество, — ответил Солсбери, — мне больше не остается ничего другого, как просить у вас разрешения удалиться, умоляя вас вернуть мне эти пергаменты.

— Вернуть их вам? Но почему?

— Потому, ваше величество, что это разоблачение, простительное сегодня по причине страданий, которые я претерпел, может быть, не будет таковым в будущем.

— Я клянусь вам, граф, — возразил король, — никто не узнает, что эти бумаги у меня, никто не узнает, что их передали мне вы, и я буду наносить удары, беря на себя одного всю ответственность за эти кары. Оставьте у меня эти доказательства, ибо, когда вы уедете, я буду сомневаться в столь чудовищном преступлении этих людей и, может быть, не осмелюсь больше обрушивать на них кары, если эти документы не будут у меня перед глазами.

— Согласен, ваше величество, — ответил граф. — Мне достаточно вашего слова.

— Прощайте, мессир, и всегда помните о гостеприимстве королевского дома Франции.

Солсбери удалился.

Ночь стояла темная. Он покинул Лувр; мрачный силуэт башни, в окнах которой кое-где мелькали слабые огоньки, вырисовывался на фоне неба.

— Отныне я уверен, король Эдуард Английский, что ты не исполнишь своего обета, — прошептал он, выйдя за ограду дворца.

И исчез во мраке.

IV

На следующий день король велел возвестить, что в начале января 1343 года состоятся праздники.

В пятнадцатый день этого месяца действительно объявили турнир, на котором должны были состязаться все благородные рыцари королевства и принять участие сам король Филипп VI.

В соседние провинции разослали герольдов, чтобы созвать бойцов.

Были проведены пышные приготовления, хотя никто не смог бы догадаться, к какой кровавой развязке они приведут.

За несколько дней до турнира король вызвал прево Парижа.

— Все ли лица, список которых я вам передал, находятся в Париже? — спросил он.

— Да, ваше величество.

— И мессир Оливье де Клисон?

— Приехал сегодня утром.

— А мессир Годфруа д’Аркур?

— Только его нет в Париже.

— Неужели он что-то подозревает? — бормотал король, большими шагами расхаживая по комнате. — Но хотя бы жена его здесь?

— Да, ваше величество.

— О брат мой, Робер Артуа, кажется, вы не единственный предатель в нашем королевстве, появляются и ваши сообщники. Но с Божьей помощью я уничтожу всех вас, если даже для этого мне придется стереть ваши замки с лица земли и повесить всех ваших отпрысков до единого!

— Не желает ли ваше величество отдать мне еще какие-либо распоряжения? — спросил прево.

— Нет, ступайте.

Спустя три дня Париж гудел как улей.

Взошло солнце, более сияющее, чем люди смели на то надеяться, словно сами небеса хотели защитить торжество, что должно было начаться в этот день.

С самого раннего утра, как то было на празднике, который король Филипп Красивый давал Эдуарду II и Изабелле по случаю их приезда во Францию, улицы Парижа были «зашторены», то есть все дома укрыты занавесями. Прошло много шествий; в них участвовали горожане и все цехи ремесленников — под громкие звуки музыкальных инструментов одни шли пешком, другие ехали верхами.

Вслед за ними проследовали менестрели и всевозможные комедианты, разодетые в пестрые костюмы, гудя в рожки и стуча в бубны.

Король со свитой наблюдали за этим шествием, с ликующими криками направляющимся на остров Сите к собору Богоматери.

Потом ехали собравшиеся на турнир рыцари; их кони были укрыты роскошными попонами, а сами они облачены в самые богатые доспехи; каждого из них сопровождал оруженосец, несущий развевающееся на ветру знамя своего сеньора, украшенное каким-нибудь благородным девизом.

И наконец, толпой валил народ, крича во все горло, как это всегда бывает, когда ему устраивают развлечения.

Вечером были устроены пиры и зрелища, а на следующий день в полдень в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре должен был начаться турнир, на который записалось множество рыцарей.

Турнир был отложен на день по приказу короля; он, вероятно, хотел подождать сутки в надежде, что приедет Годфруа д’Аркур, но тот не появился.

Итак, в полдень рыцари вышли на ристалище.

Мы находим на турнире уже знакомого нам Эсташа де Рибомона (с ним читатели еще встретятся в нашем рассказе).

В тот день Эсташ де Рибомон творил чудеса, и после многих блестящих выпадов, принесших ему большую честь, король призвал его к себе и усадил рядом со старым королем Богемии Иоанном Люксембургским, пожелавшим присутствовать на турнире; хотя он был слепым, его сердце трепетало от радости каждый раз, когда наносился прекрасный удар, и ему рассказывали о нем под шумные рукоплескания зрителей.

Филипп же был бледен. Его терзала страшная тревога, и, казалось, он нетерпеливо ждал чего-то, что должно было случиться совсем скоро.


Наконец на поле выехал рыцарь в полных боевых доспехах, и, вероятно, король его узнал, потому что на лице Филиппа отразилась и ненависть и радость.

Это был не кто иной, как Оливье де Клисон: коснувшись концом меча своего соперника, он ехал на другой конец поля занять исходную позицию; но, в то мгновение, когда он хотел взять наперевес копье, к нему подошли четверо мужчин и прево Парижа, который сказал:

— Мессир Оливье де Клисон, именем короля я арестовываю вас как предателя и сообщника короля Англии, а также объявляю предателями сира де Лаваля, Жана де Монтобана, Алена де Кедийяка, Гийома де Бриё, его братьев Жана и Оливье, Дени дю Плесси, Жана Малара, Жана де Сендави, Дени де Галлака, присутствующих здесь, Годфруа д’Аркура, коего нет в нашем королевстве, и повелеваю сдать нам свое оружие.

Все взоры устремились на ложу короля, но Филипп уже ушел.

Великий ужас сковал толпу. Рыцари, чьи имена мы назвали, отдали свое оружие, и стражники из резиденции прево отвели их в тюрьму Шатле, ворота которой захлопнулись за ними.

Народ молча расходился, совершенно подавленный сценой, что разыгралась на его глазах.

В это же время Анри де Мальтруа, докладчик по ходатайствам во дворце Филиппа де Валуа, был арестован по обвинению в предательстве и тоже посажен в тюрьму.

С этого дня Филипп стал выглядеть более спокойным и счастливым.

Никакого процесса, никакого суда, никакого поиска доказательств не было. Обвиняемых приговорили к смертной казни. Они знали, что заслуживают ее, а ничего другого и не требовалось.

Что касается народа, то ему не нужно было давать каких-либо объяснений. Он был волен присутствовать при казни, которую ему устраивали как спектакль взамен праздничного турнира, коего он так и не увидел.

Узнав об этих арестах, епископ Парижский потребовал освободить Анри де Мальтруа, поскольку тот был лицо духовное и подлежал только папской юрисдикции. Поэтому Анри де Мальтруа был выпущен из тюрьмы; хотя его наказание и было отложено, оно не стало от этого менее страшным.

Казни назначили на 29 ноября 1343 года. Но до этого дня у арестованных не удалось вырвать ни одного признания.

Вечером 28 Филипп VI собственной персоной спустился в темницу Оливье де Клисона, на мгновение почти поверившего, что его помилуют, когда он увидел вошедшего короля.

Сначала Оливье решил все отрицать, но Филипп показал скрепленное личной печатью де Клисона письмо, в котором тот связывал себя и своих спутников обязательством служить королю Англии.

Оливье опустил голову и промолчал. Король вернулся в Лувр, а на другой день, в одиннадцать часов утра, узников сквозь необъятную толпу черни, сбежавшейся отовсюду, перевезли из Шатле на Рыночную площадь, где был построен эшафот.

Король пожелал присутствовать при сем зрелище, и за единственным закрытым окном из всех, выходящих на площадь, вырисовывалась его тень; горящими глазами он вглядывался в эшафот.

Перед тем как лечь на плаху, Оливье де Клисон принародно признался в своем преступлении, сказав, что желает, прежде чем предстать перед Господом, заслужить его милость покаянием.

В тот день было срублено четырнадцать голов; Филипп как будто хотел окружить наполненным кровью рвом свой трон, чтобы сделать его неприступным.

По окончании казни все зрители, напуганные трагедией, свидетелями которой стали, разошлись по домам. Когда свершилось королевское правосудие, один человек, стоявший в толпе тех, кого привлек этот спектакль, тоже ушел с площади. Правда, вместо того чтобы углубиться в центр города, он вышел за ограду Парижа и в сотне метров от стен нашел оруженосца, поджидавшего его с парой лошадей. Оседлав коней, они быстро ускакали.

Это был граф Солсбери; в Париже ему больше не на что было смотреть.

Однако это первое заклание еще не насытило Филиппа, у которого, напомним, епископ вырвал одну жертву.

Как только его вынудили отпустить Анри де Мальтруа, король написал папе, поведав о преступлении, в коем оказалось виновно духовное лицо, и испрашивая у него разрешения, если и не покарать Анри смертной казнью, то хотя бы опозорить его любым иным наказанием.

Нам уже известно, что папа был одним из самых покорных подданных короля Франции, поэтому он прислал Филиппу требуемое разрешение, и король поспешил арестовать Анри де Мальтруа.

Свое слово король сдержал и не приговорил его к смертной казни.

Анри де Мальтруа был всего лишь разжалован, а поскольку это наказание Филиппу не казалось достаточным, он повелел привязать свою жертву к лестнице, где чернь и забила Анри камнями.

— Vox populi — vox Dei[2], — сказал вечером Филипп VI, когда ему сообщили о гибели Анри де Мальтруа.

Новость о казни де Клисона и других рыцарей быстро достигла Англии, и, узнав ее, король Эдуард пришел в страшную ярость, кричал, что он жестоко отомстит за смерть тех, кто встал на его сторону, и если королю Франции угодно казнить, то королю Англии угодно разорвать заключенное перемирие.

Потом он призвал графа Дерби, сообщив ему обо всем случившемся и о принятом им решении подвергнуть Эрве де Леона той же участи, какую Филипп уготовил бретонским и нормандским рыцарям.

— Государь, этой казнью вы навеки запятнаете вашу славу, — возразил граф. — Предоставьте вашему французскому соседу быть вероломным, но сами не будьте таковым и, вместо того чтобы казнить Эрве де Леона за то, что он остался верен своему королю, наоборот, отпустите его на свободу, взяв небольшой выкуп, дабы он мог повсюду рассказывать о справедливости и великодушии короля Англии.

— Вы правы, дорогой кузен, — ответил король, протягивая графу руку. — Как хорошо, если бы рядом с королями, когда их охватывают приступы гнева, всегда находился человек вроде вас!

— Разорвать перемирие — это справедливо, — с поклоном ответил Дерби. — Объявить войну — ваше право, и если вам, сир, нужны храбрые и честные рыцари, то вы знаете, на кого можете положиться.

— Да, граф, я знаю, что вы хотите сказать. Поэтому я брошу на Францию такую армию, что Филипп будет вечно сожалеть о смерти отважных рыцарей, да упокоит Бог их души. Еще раз, дорогой кузен, благодарю за совет.

Тогда король приказал доставить Эрве де Леона и, когда того привели, сказал ему:

— Ах, мессир Эрве, мой противник Филипп де Валуа подло казнил храбрых рыцарей, и эта новость сильно меня опечалила. Вот почему я хотел поступить с вами так же, как он поступил с ними, ибо вы один из тех, кто нанес мне в Бретани больше всего вреда. Но я предпочитаю, чтобы моя честь превозмогла мой гнев, и отпущу вас за небольшой выкуп. Благодарите за эту милость графа Дерби, ей вы обязаны его советам.

Оба рыцаря раскланялись, и мессир Эрве ответил:

— Милостивый государь, если вы желаете меня о чем-либо попросить, скажите прямо, и все, что можно будет честно сделать для вас, я сделаю.

— Прекрасно! — воскликнул король. — Я знаю, мессир, что вы один из самых богатых рыцарей Бретани, и, следовательно, мог бы запросить с вас тридцать или сорок тысяч экю, которые вам пришлось бы уплатить, но, повторяю, мне хватит небольшого выкупа при условии, что, приехав во Францию, вы отправитесь к моему противнику Филиппу и от моего имени передадите ему, что, казнив отважных рыцарей, он нарушил заключенное перемирие, а значит, я бросаю ему вызов и снова объявляю войну. В обмен на эту услугу, мессир, ваш выкуп составит всего лишь десять тысяч экю, которые вы отошлете в Брюгге через три месяца после того, как переплывете пролив.

— Ваше величество, я все сделаю так, как вы желаете, — ответил мессир Эрве де Леон, проникнутый благодарностью за эту милость короля, — и пусть Бог когда-нибудь окажет вам такую любезность, какую сегодня вы оказываете мне!

После этого разговора Эрве де Леон недолго оставался в Англии; он быстро добрался до Энбона, где сел на корабль, идущий в Арфлёр. Но его задержала дурная погода, и он так разболелся, что едва не умер.

Тем не менее он прибыл в Париж, где и выполнил поручение Эдуарда III.

V

Тем временем в Бретани продолжались военные действия. Робер Артуа, кого мы оставили в Энбоне, захватил город Рен, откуда пытались бежать Эрве де Леон и Оливье де Клисон, но при втором штурме попали в плен.

Мы знаем, чем закончилось это пленение; но дела франции не мешали делам графини Монфорской и Карла Блуаского.

Итак, Эдуард III осадил город Динан, тогда как Солсбери вернулся в замок Уорк и узнал о своем бесчестье из уст самой Аликс.

Эдуард сразу же понял, что Динан можно захватить, ибо город был защищен простым палисадом.

Поэтому он посадил лучников на ладьи и приказал им приблизиться к городу на расстояние выстрела из лука; с этого места лучники так метко обстреливали защитников палисадов, что те почти не высовывались из-за укрытия.

В это время от ладей с лучниками отделились лодки. На них плыли люди, вооруженные острыми топорами лесорубов; стрелы лучников пролетали у них над головами и прикрывали их, словно железная крыша. Эти люди начали рубить палисады и делали это так быстро, что очень скоро прорубили широкий проход и проникли в город.

«Кто хотел войти в город, вошел в него, —  пишет Фруассар, — и когда горожане увидели, что англичане обрушиваются на них словно гибельный прибой, они в беспорядке убежали в сторону рынка, оставив в руках осаждающих мессира Пьера Портбёфа, своего капитана».

Однако за первой победой последовала неудача. После взятия Динана Эдуард, довольный захваченной добычей, ибо город был очень богатый, ушел, даже не оставив в нем гарнизона, и двинулся в сторону Рена, где и остановился.

Но тогда в море, между Бретанью и Англией, находились корабли, которыми командовали мессир Людовик Испанский, мессир Шарль Эман, мессир Оттон Дорэ; на этих кораблях плавали генуэзцы и испанцы, наносившие большой вред англичанам всякий раз, когда последние приплывали в Рен за припасами.

Поэтому генуэзцы и испанцы воспользовались моментом, когда корабль короля, стоявший на якоре в порту Рена, охранялся весьма небрежно, и напали на него. Они перебили большую часть экипажа и, вероятно, добили бы остальных, если бы осаждающие город не пришли на помощь английскому кораблю; но это не помешало мессиру Людовику Испанскому и его дружкам угнать четыре английских судна, груженные продовольствием. Чтобы быть уверенными в том, что их не отобьют снова, испанцы сожгли три судна, оставив лишь одно, куда перегрузили добычу.

После этого Эдуард повелел держать одну половину своего флота в порту Гавра, а другую — в порту Энбона.

Хотя в осаде находились Ван, Нант и Рен, о Карле Блуаском ничего не было слышно.

Именно в этот момент герцог Нормандский совершил вылазку в Бретань, чтобы прийти ей на помощь. Он вышел из города Анже с тридцатью четырьмя тысячами солдат, которых вел сир де Монморанси и сир де Сен-Венан. Здесь же находились дядя герцога Нормандского граф Алансонский и его кузен граф Блуаский. В походе также участвовали самые знатные фамилии Франции: герцог Бурбонский, граф де Понтьё, граф де Булонь, граф де Вандом, граф де Данмартен, сир де Краон, сир де Куси, сир де Сюлли, сир де Фрим, сир де Рож, другие бароны и рыцари из Нормандии, Оверни, Берри, Анжу, Мена, Пуату и Сентонжа; было их так много, что всех назвать мы не сможем.

Сообщения об этой вылазке дошли до английских баронов, осаждавших Нант. Они сразу же известили Эдуарда, спрашивая у него, что делать: отступать или дожидаться его.

Когда король Англии узнал о подмоге, что подошла Карлу Блуаскому, он глубоко задумался о том, не лучше ли снять осаду Вана и Рена, направившись со всеми силами под стены Нанта.

Тогда он провел совет с английскими рыцарями и было решено, что, поскольку король находился совсем близко от Нанта, куда в случае необходимости мог бы подойти, ему лучше продолжать осаду Вана. Поэтому войска, осаждавшие Нант, были отозваны и отошли к Вану.

Итак, герцог Нормандский расположился со всем своим войском в Нанте, или, точнее, с частью войска, ибо оно было так велико, что полностью не могло разместиться в городе.

Пока герцог Нормандский находился в Нанте, англичане воспользовались этим и осадили Рен.

Это был один из самых упорных штурмов за всю кампанию, поскольку он продолжался целый день, а в Рене сражались славные рыцари и оруженосцы Бретани, такие, как барон д’Ансени, барон дю Ту, мессир Жан де Мальтруа, Ивэн Шаррюэль и Бертран Дюгеклен.

Узнав о штурме, герцог Нормандский вышел со всей армией из Нанта и направился к Рену, чтобы скорее встретиться со своими врагами.

Французы расположились на равнине, обнеся рвом свой лагерь, чтобы защитить поставленные ими палатки. Сразу начались стычки между солдатами Эдуарда и воинами герцога Нормандского, потому что англичане набрасывались на французов, кружась вокруг их лагеря, словно пчелиный рой вокруг улья.

Видя это, король Англии повелел войскам, осаждающим Ван, идти на соединение с ним, чтобы он получил перевес в силах. Больше всего он ждал графа Солсбери, которому послал в замок Уорк приказ прибыть в армию.

Английская и французская армии были удивительно хороши, потому что ими командовали короли.

Филипп собственной персоной приехал в Бретань, и вот как Эдуард об этом узнал.

Утром герольд, присланный из французской армии, появился в шатре короля.

— Государь, — обратился он к Эдуарду, — я приехал по поручению моего повелителя, короля Франции, сообщить вам, что он прибыл в лагерь герцога Нормандского и, устав от этой бесконечной вражды, шлет вам вызов на поединок, дабы Бог положил конец бесполезным войнам.

— Передайте вашему господину, что я благодарю его за оказанную мне честь, — ответил Эдуард, — но вызов, который принял бы рыцарь, отвергает король. Слишком много судеб я держу в своих руках, чтобы мне было позволительно вверять их случайностям поединка.

И сказав это, король Англии вручил герольду драгоценный перстень, чтобы тот сохранил его на память о встрече с ним.

Стычки продолжались, и более кровопролитные, чем раньше. Робер Артуа, присоединившийся к королю Англии, принадлежал к тем воинам, что сражались с большой охотой. Каждый день вместе с другими рыцарями — храбрецами, вроде него, он искал возможность отличиться в каком-нибудь боевом деле, о чем потом рассказывал королю, и поэтому Эдуард относился к нему с большим уважением.

— Я не могу оставаться спокоен, — признавался он королю, — когда вижу людей из неблагодарной Франции, и сердце мое успокаивается лишь тогда, когда я убью нескольких из них.

Но в один из дней случилось так, что Робер Артуа, ехавший в сопровождении немногих всадников, попал в засаду и его маленький отряд сразу же оказался в окружении врагов.

Они мужественно защищались, но французов было больше; лошадь под Робером убили, а граф получил смертельные раны. Англичане, видя издали, что происходит, поспешили к ним на помощь, но не успели; они привезли в лагерь Эдуарда еще живого Робера, хотя тот потерял много крови, лившейся из трех-четырех зияющих ран на голове, на груди и на руке.

Узнав эту новость, Эдуард сразу же пришел к графу, лежавшему без сил в своей палатке на походной кровати; протянув королю руку, Робер сказал:

— Благородный государь, я скоро умру, так и не исполнив данного мною обета отомстить за себя. Но я вручаю отмщение в ваши руки и, умирая, молю вас вести без жалости и пощады войну с королем Франции, так подло обокравшим меня.

— Но, может быть, вы выживете, — возразил Эдуард, — и сумеете исполнить ваш обет.

— Увы, горе мне! — вздохнул граф. — Богу известно, что я сожалею о жизни только потому, что, покидая сей мир, оставляю службу у милостивого короля, приютившего и защитившего меня. Но я знаю, что минуты мои сочтены и мне лишь осталось вручить мою душу тому, кто скоро тоже приютит меня в своем вечном царстве.

Король Эдуард не смог сдержать слез и горестных стенаний, видя кончину отважного рыцаря, которого очень любил.

Граф, чувствуя, что слабеет с каждой секундой, в последний раз взял руку короля, и, поднеся ее к губам, сказал:

— Государь, помните об обещании, что вы дали умирающему.

— Я клянусь, граф, — ответил король, — всеми способами отомстить за тот урон, что вам нанес король Филипп, и гибель ваша повергает меня в такое горе, что я отдал бы человеку, кто вернул бы вам жизнь, все, чего бы тот ни пожелал, настолько вы мне дороги.

— Благодарю, государь, — прошептал граф еле слышным голосом. — Я умру совершенно спокойным, если тело мое будет покоиться в вашей стране, так радушно меня принявшей.

— Все будет исполнено согласно вашей воле.

У графа, словно ожидавшего последнего обещания, чтобы умереть, началась агония, и вскоре он отошел к праотцам.

Над мертвым телом Эдуард повторил клятву, данную умирающему, и позднее мы увидим, каким образом он ее исполнил.

Тело графа перевезли в Лондон и погребли в соборе святого Павла, где король устроил ему такие пышные похороны, какие устроил бы собственному сыну.

Обе армии по-прежнему стояли друг против друга и выжидали благоприятного момента для наступления, когда епископ Пренестский Пьер де Пре и Этьен Обер, епископ Клермонский, которых послал Климент VI, занимавший тогда папский престол, появились у стен Рена. Епископы побывали и во французской, и в английской армиях, стремясь их помирить, но противники не желали ни о чем слышать. Эдуарда смерть Робера Артуа привела в неистовство, и он не хотел заключать перемирия ни на каких условиях. Он заявил, что уйдет отсюда либо победителем, либо побежденным.

Так обстояли дела под Реном, когда вернулся гонец Эдуарда, которого король посылал к графу Солсбери.

Он сразу же явился к королю.

— Я исполнил ваше поручение, ваше величество, — сказал он.

— Ну и что граф? — спросил король.

— Графа нет в замке Уорк.

— И где же он?

— Никто этого не знает, государь. Он приезжал в замок, но в тот же день уехал один, не сказав куда едет и вернется ли вообще.

Когда Эдуард узнал эту новость, его охватило предчувствие несчастья.

— Видели ли вы графиню? — осведомился он.

— Нет, ваше величество. Я лишь смог узнать, что графиня, вероятно, потеряла близкого родственника, очень дорогого ей, ибо она не покидала молельни и была в глубоком трауре.

— Хорошо, — сказал король и в задумчивости удалился.

VI

С этого времени Эдуард стал более восприимчив к предложениям подписать перемирие, сделанным ему епископами; он спешил возвратиться в Англию и подробнее выяснить причины таинственного отъезда Солсбери и траура графини.

Поэтому условились, что армии отойдут, а оба короля 19 января будущего года отправят своих послов в Мальтруа, где будет заключен договор.

Франция поручила эту миссию Эду, герцогу Бургундскому, и Пьеру, герцогу Бурбонскому.

Англия облачила полномочиями Генри, графа Ланкастерского, и Уильяма Боэна.

Эдуард же вернулся в Лондон и там узнал о казни бретонских и нормандских сеньоров. Эта казнь точно совпадала со временем отъезда Солсбери, и король больше не сомневался: его предал граф.

Эдуард оказался в сложном положении.

Робер Артуа умер, Солсбери его покинул, Бретань и Нормандия, на которые он так рассчитывал, из-за гибели их рыцарей и из-за того, что Филипп узнал о договоре де Клисона с Англией, для Эдуарда были потеряны.

Аликс (он любил ее по-прежнему и даже сильнее, чем раньше), вероятно, проклинала его в глубине своей опечаленной души. Поэтому Эдуарду было необходимо излить на кого-нибудь свой гнев, который все эти обстоятельства породили в его сердце.

И, как всегда, выбор пал на Францию.

Мы знаем, что Эдуард уже послал Эрве де Леона к Филиппу с объявлением войны.

Но этим дело не ограничилось.

Как мы помним, Артевелде предложил отдать Фландрию сыну Эдуарда, Король вспомнил об этом и, прежде чем отправиться в Гент, поручил графу Дерби командовать армией, которая должна была наступать на Гиень.

Сначала мы последуем за графом, а затем будем сопровождать Эдуарда и увидим, какие события ждали короля по приезде к его другу Артевелде.

Когда все приготовления были закончены, люди собраны, суда наняты и загружены, граф распрощался с королем и отправился в Хэнтон, где стоял его флот; здесь он сел на корабль и взял курс на Байонну; там англичане высадились на берег и выгрузили припасы. Потом они пришли в Бордо, где были приняты с великой радостью, ибо горожане очень их любили.

Графа разместили в аббатстве Сент-Андриё, а его люди остались в городе.

Новость о приходе графа Дерби быстро достигла графа Лилльского, удерживавшего Бержерак во власти короля Франции. Поэтому он сразу же известил тех, кто хотел присоединиться к нему, чтобы они шли в Бержерак, и все сеньоры, что повиновались Филиппу, съехались в этот город.

Это были граф де Коммэнж, граф де Пьергор, виконт де Кармэн, виконт де Вильмюр, граф де Валентинуа, граф де Миранд, сеньор де Дюра, сеньор де Таррид, сеньор де ла Бард, сеньор де Пенкорне, виконт де Кастельбон, сеньор де Шатонёф, сеньор де Лескен и аббат де Сен-Силуайе.

Когда все они собрались, граф Лилльский, сообщив им о грозящей опасности, спросил у них совета, что следует предпринять для ее отражения. Они ответили, что у них достаточно сил, чтобы не дать англичанам пройти из Дордони в Бержерак.

Через две недели, которые граф Дерби провел в Бордо, он узнал, что гасконские рыцари находятся в Бержераке, и утром отдал приказ готовиться к походу.

Маршалами своей армии он назначил Фрэнка Холла и мессира Готье де Мони, кого мы потеряли из виду после того, как рыцарь, которого он смертельно ранил, рассказал ему, что отца его убил Жан де Леви, а могила де Мони находится в городе Ла-Реоль.

У мессира Готье, находящегося на службе короля Англии, еще не было времени до конца исполнить обет, состоявший в том, чтобы, забрав отцовские останки, перевезти их в Геннегау; ведь половину этого обета Готье уже свершил, сразив на турнире странствующего рыцаря, сына убийцы своего отца.

Армия, построившись в боевой порядок, выступила в поход и, пройдя три льё, остановилась у небольшого укрепленного замка Монлюк, расположенного на расстоянии почти в одно льё от Бержерака.

Англичане простояли там весь день и всю ночь, ожидая посланных ими к укреплениям Бержерака гонцов, которые должны были разведать, каков боевой дух армии графа Лилльского.

С утра англичане сели за стол, ибо хотели рано перекусить на тот случай, если им уже в этот день придется давать сражение.

Они еще не встали из-за стола, когда прискакали гонцы и доложили, что армия графа Лилльского выглядит весьма жалко.

Тут Готье де Мони, взглянув на графа Дерби, сказал:

— Ваша светлость, у меня возникло одно сильное желание.

— Какое?

— Чтобы его осуществить, всем нам придется показать себя людьми решительными и смелыми.

— Но говорите же.

— Я желал бы за ужином пить вина тех французских сеньоров, что составляют сейчас гарнизон Бержерака.

— Похвальное желание, мессир, я полностью его разделяю и охотно осуществлю.

Рыцари, слышавшие этот разговор Готье де Мони и графа, посоветовались и решили:

— Мы пошли за оружием, ведь, похоже, нам скоро придется мчаться под стены Бержерака.

В одно мгновение они облачились в доспехи и оседлали коней.

Увидев боевое настроение своих людей, граф Дерби весьма обрадовался и вскричал:

— Ну что ж, во имя Бога и святого Георгия, вперед, на врага!

Громкие крики встретили этот призыв, и все рыцари, хотя был жаркий день, с оружием в руках и развернутыми знаменами устремились на Бержерак.

Тактика английской армии была, как всегда, проста. Когда армия приблизилась к противнику на расстояние полета стрелы, граф Дерби выдвинул вперед лучников, и те начали стрелять так метко и дружно, что внесли смятение в ряды французов. Вскоре воины уже сошлись врукопашную; обе стороны храбро атаковали и защищались. Тем временем французов оттеснили к крепостным стенам, а сир де Мони, который в тот день совершил много прекрасных воинских деяний, так глубоко вклинился в ряды врагов, что его тщетно пытались отозвать обратно. Виконт де Бокантен, сир де Шатонёф, виконт де Шатобон, сир де Лескюр попали в плен к англичанам, отступившим лишь тогда, когда, устав сражаться и убивать, увидели, что уцелевшие защитники крепости укрылись в форте, закрыв ворота, и, взобравшись на смотровые площадки, стали осыпать осаждающих камнями и стрелами. Но это не помешало Готье де Мони удовлетворить свое желание и отведать французского вина, ибо англичане захватили такое количество вина и мяса, что могли бы не нуждаться в съестных припасах целых два месяца.

Граф Дерби, не намеревавшийся здесь задерживаться, наутро велел трубить общий сбор и идти на приступ крепости; штурм начался и продолжался до девяти часов вечера. Но сколь бы яростно ни атаковали англичане, их натиск не увенчался успехом, ибо город отважно обороняло немало доблестных воинов.

Поэтому англичане отказались от мысли продолжать штурм с суши и, проведя военный совет, приняли решение назавтра атаковать Бержерак с моря; с берега город был защищен только палисадами. Мэр Бордо предоставил в их распоряжение сорок кораблей, стоявших без дела в гавани; прибытие судов на следующий день вечером очень обрадовало осаждающих.

Ночь прошла в приготовлениях к штурму, назначенному на утро.

Осада была недолгой.

Как и под Динаном, лучники осыпали осажденных стрелами, а под их прикрытием английские солдаты так быстро крушили палисады, что защитники Бержерака поняли: долго им подобный натиск не сдержать; они отправились к графу Лилльскому и объявили:

— Сеньор, сами решайте, что вы намерены делать, но мы на волоске от гибели. Не лучше ли нам сдаться графу Дерби, не дожидаясь, когда он причинит городу великий ущерб.

— Пойдем туда, откуда нам грозит опасность, — ответил граф Лилльский, — мы не из тех людей, что сдаются столь бесславно.

И рыцари отправились на палисады, где сражались изо всех сил вместе с генуэзскими арбалетчиками, которые, будучи защищены от стрел англичан, разили без промаха и за день произвели опустошение среди врагов.

Но в конце концов англичанам удалось прорубить брешь в палисадах, и с этой минуты осажденные потеряли всякую надежду выстоять.

Тут защитники Бержерака попросили англичан прекратить штурм, и до послезавтра было заключено перемирие, чтобы осажденные решили, продолжать им бой или сдаваться.

Отсрочка эта была предоставлена при условии, чтобы в течение этого времени они не восстанавливали палисады, с чем жители Бержерака согласились весьма охотно, ибо другого выхода у них не было.

Поэтому гасконские бароны собрались на большой совет и в итоге долгих обсуждений решили, что им не остается ничего лучшего, как, захватив все свое добро, тут же покинуть город.

В полночь они действительно сели на коней и поскакали в Ла-Реоль, находившийся совсем близко от Бержерака.

На другой день англичане, жаждавшие любым способом овладеть городом — либо благодаря его сдаче, либо штурмом, — погрузились на ладьи и приплыли к тому месту, где начали разрушать палисады. И тут заметили осажденных: они кричали, что готовы сдаться на условии, если им сохранят жизнь и имущество.

Граф де Пенброк и граф Кенфорт доставили это известие графу Дерби; этот человек благородного сердца сразу же ответил:

— Кто просит пощады, тот должен ее получить. Передайте им, чтобы они открыли ворота и впустили нас в город, а мы защитим их и от нас самих, и от других.

Оба рыцаря отправились сообщить жителям Бержерака ответ графа; и в тот день, 26 августа 1345 года, англичане вошли в город Бержерак.

Мужчины и женщины собрались на площади, зазвонили колокола, и жители Бержерака, проведя графа Дерби в собор, поклялись в верности ему и в почтении королю Англии, ибо граф был наделен полномочиями принять эту присягу.

Теперь посмотрим, что сталось с сеньорами Гаскони, которые удалились в Ла-Реоль.

VII

Граф Лилльский и гасконские рыцари, прибыв в Ла-Реоль, вновь собрались на совет и решили, что им следует разбиться на группы, создав гарнизоны в различных крепостях, которые одну за другой должны были штурмовать англичане.

Капитанами этих гарнизонов были: в Монтобане — сенешаль Тулузы; в Обероше — граф де Вильмюр; в Пийагрю — мессир Бертран де Пре; в Монтагрэ — мессир Филипп де Дижон; в Модюране — сир де Монбрандон; в Ламужи — Арну де Дижон; в Бомон-ан-Лейуа — Робер де Мальмор; в Рен-ан-Аженуа — мессир Шарль де Пуатье; в остальных гарнизонах капитанами были другие рыцари.

Поэтому они разбились на отряды, а граф Лилльский остался в Ла-Реоле, так мощно укрепив город и крепость, что мог месяц-другой не опасаться нападения неприятеля.

После взятия Бержерака и двух дней отдыха в этом городе граф Дерби тоже принял новый план действий. Он осведомился у сенешаля Бордо, в какую сторону следует двигаться; тот ему посоветовал идти на Пьергор и достигнуть горной Гаскони, что граф и сделал, оставив в Бержераке капитаном мессира Жана де Зуэня.

Англичане снова открыли военные действия и вовсе не были намерены оставлять у себя в тылу хоть один непокоренный замок. Они подошли к замку Лангон и остановились перед ним, решив, что не пойдут дальше, не овладев им. Штурм начался без подготовки. В первый день англичане ничего не предпринимали, но на второй, завалив рвы деревьями и вязанками хвороста, беспрепятственно пробрались под самые стены, и осажденный замок попросил время провести совет; в результате этих обсуждений Лангон был сдан англичанам.

Итак, граф Дерби захватил замок Лангон, охрану которого доверил капитану Эмону Лиону и тридцати лучникам; потом англичане стремительно двинулись дальше, накатываясь на замок Дюлак, словно неудержимый прибой.

Когда обитатели замка Дюлак убедились, с какой быстротой враг овладевает крепостями и замками, они вручили графу Дерби ключи и признали себя вассалами английского короля. А спустя немного времени граф Дерби, оставив гарнизон в крепости Дюлак, уже был под стенами замка Ламужи.

Далее англичане довольно легко захватили Призар, Ла Лиень, Фосса и Бомон-ан-Артуа, который осаждали три дня; после этого они пошли на Монтагрэ, коменданта которого взяли в плен и отправили в Бордо. Наконец они подошли к Лиллю, главному городу графства; капитанами крепости были мессир Филипп де Дижон и мессир Арну де Дижон, недолго пробывший в плену у англичан.

Осаду начали лучники, и уже на второй день горожане, опасавшиеся за своих жен и детей, поняли, что им долго не продержаться. Поэтому жители Лилля поручили двум рыцарям провести переговоры с англичанами и добиться от них пощады.

Рыцари с тем большей охотой взяли на себя эту миссию, что они, подобно горожанам, вполне предвидели, чем кончится дальнейшее сопротивление. Посему они послали герольда к графу Дерби просить у него день передышки. Граф пожелал, чтобы лилльцы сдались немедленно, и соглашался представить требуемую передышку лишь на условии, если ему выдадут заложников; в обмен на них жители города могли свободно отправиться туда, куда пожелают. Условия были согласованы, и воины Лилля присоединились к защитникам Ла-Реоля.

Если бы мы захотели во всех подробностях проследить за этим походом, нам пришлось бы значительно расширить рамки этой книги. Скажем только, что англичане, взяв Бонваль, вошли в графство Пьергор, но не стали осаждать город, ибо он был очень мощно укреплен; они сразу же поняли, что здесь лишь напрасно будут тратить свои силы. Однако они слишком углубились в графство, производя разведку местности, и защитники Пьергора обнаружили их.

«Поскольку они пришли сюда, но не атакуют нас, значит, у них мало сил, — решили они. — Настал наш черед навестить их сегодня ночью. Правда, нам придется нарушить их сон».

Итак, французы вышли из Пьергора и продвинулись до крепости Пийагрю, где укрылись англичане. Они предприняли штурм; обе стороны сражались отважно.

Граф Кенфорт был взят в плен гасконцами в ту минуту, когда он облачался в доспехи, собираясь на битву, и гасконцы, довольные этой добычей, отступили раньше, чем англичане, узнавшие о случившемся, пришли на помощь своему командующему.

Напомним, что в начале похода англичане захватили четырех гасконских рыцарей: виконта де Бокантена, виконта де Шатобона, сира де л’Эскюра и сира де Шатонёфа. Шесть дней осаждая замок Пийагрю без всякого успеха — замок оборонял доблестный капитан мессир Бертран де Пре, — англичане предложили обменять четырех пленников на графа Кенфорта, и гасконцы согласились на это. Когда вернулся граф Кенфорт, граф Лилльский, не обескураженный этой неудачей, покинул Пийагрю и, снова отправившись в путь, подошел к Оберошу; город сразу же сдался, как и Либурн, откуда граф Дерби ушел, оставив там гарнизон под командованием мессира Ричарда Стэнфорта, мессира Этьена Торнби и мессира Александра Ориеля, а сам с графом Кенфортом и Готье де Мони возвратился в Бордо, где их встретили с большим триумфом. Граф ненадолго задержался в этом городе, и его возвращение было отмечено многими празднествами, на которых веселились дамы и богатые горожане Бордо.

Граф Лилльский, осведомленный о победах графа Дерби, не сумевший им противостоять, посчитал, что из-за многочисленных гарнизонов, оставленных последним в захваченных городах, его армия должна быть ослаблена и неспособна отразить мощное наступление. Кроме того, граф Лилльский знал, что граф Дерби находится в Бордо, и был уверен, что тот не скоро снова отправится в поход. Вследствие этого он осадил Оберош, отдав приказ всем, кто еще считал себя французами, присоединиться к нему.

Графы де Кармэн, де Коммэнж, де Бромкель и все сеньоры Гаскони откликнулись на этот приказ; собрав и вооружив своих людей, они в назначенный день пришли под стены Обероша.

И началась страшная осада.

Французы окружили Оберош и подвезли четыре метательных орудия, которые беспрерывно осыпали камнями и стрелами осажденный город, так что крыши домов разрушались, а жители могли прятаться только в подвалах. Слух об этой осаде дошел до графа Дерби, но он не считал ее столь серьезной и, зная оставленных в гарнизоне славных храбрых рыцарей, нисколько не беспокоился и по-прежнему оставался в Бордо.

Однако, когда мессир Фрэнк Холл, мессир Ален де Финфруад и капитан гарнизона Обероша мессир Джон Ландейхол, поняли, в каком тяжелом положении они оказались, им пришлось собраться на совет, чтобы выяснить, что же следует предпринять. Они сошлись во мнении, что, если графу Дерби известно, какая беда им грозит, то он, конечно же, придет на помощь, и надо сделать лишь одно — предупредить его.

Но миссия эта была трудной, и никто не мог за нее взяться, ведь в случае гибели кого-либо из них осажденные лишались сильной опоры. Поэтому они спросили своих слуг, не хочет ли кто-нибудь заработать изрядную сумму, взявшись доставить это опасное послание.

Вызвался один, который сказал, что возьмется за это дело не столько ради денег, сколько ради спасения осажденных от грозящей опасности.

Все ждали ночи.

Когда совсем стемнело, три рыцаря вручили этому человеку письмо к графу Дерби, скрепленное их печатями, и для большей надежности зашили его под подкладку камзола; потом они спустили гонца в ров, окружавший город.

Оказавшись во рву, слуга вскарабкался наверх по противоположному склону и стал пробираться через вражеский лагерь, поскольку иного пути у него не было, ибо, как мы только что сказали, французы окружали город.

Не пройдя и ста шагов, он наткнулся на ночной дозор.

— Стой, кто идет? — окликнули его.

К счастью, гонец говорил по-гасконски и сумел ответить:

— Человек графа де Кармэна; возвращаюсь в лагерь.

Дозор ушел, а слуга продолжил свой путь.

Шагов через пятьдесят его встретили другие воины, которым он дал такие же объяснения; но на сей раз он не был столь удачлив: его привели к командиру ночного дозора, задержавшего гонца в ожидании пробуждения рыцарей…

Едва забрезжил рассвет, им сразу же сообщили о захваченном пленном.

Слугу привели к графу Лилльскому.

— Откуда вы идете? — спросил граф.

— Из города, — ответил слуга.

— А почему вы его покинули?

— Мне надоело сидеть в осаде, и я предпочел бежать, чем ждать, когда город сдастся или его возьмут приступом.

— И каково положение осажденных? — поинтересовался граф.

— Очень тяжелое, мессир, все, на что они способны, — это продержаться еще неделю.

Этими словами гонец надеялся обмануть бдительность графа, но тот все еще держался настороже, так как спросил:

— Почему вчера вы ответили, что принадлежите к людям графа де Кармэна, который вас не знает?

— Потому что хотел быстрее выбраться из лагеря, — не без замешательства ответил слуга, — и не успел объяснить дозору причины ухода из города, о чем я сказал вам; он не понял бы их.

— Хорошо, вас отпустят, — сказал граф, — но лишь после того, как обыщут и удостоверятся, что вы не шпион и не гонец.

Слуга невольно поднес руку к тому месту на камзоле, где было зашито письмо и этим выдал себя.

Его схватили и, обыскав, нашли письмо; оно было прочитано под радостные восклицания французских сеньоров, узнавших из него о плачевном положении города; после этого гонца подняли на площадку одного из тех метательных орудий, из которых обстреливали крепость.

Там его связали и положили в огромную пращу: с ее помощью забрасывали в город самые тяжелые камни. Привязав ему на шею письмо, гонца швырнули в Оберош; можно было видеть, как его труп упал перед рыцарями, огорченными и смертью этого храброго человека, и провалом последней надежды на спасение, что у них еще оставалась.

Тем временем граф де Пьергор, мессир Шарль де Пуатье, граф де Кармэн и сир де Дюра вскочили на коней и, приблизившись, насколько могли, к стенам крепости, стали насмешливо кричать осажденным:

— Эй, господа англичане! Спросите же у вашего гонца, где он нашел графа Дерби и каким образом он так быстро вернулся.

— Ладно, ладно, — отвечал Фрэнк Холл, — пусть мы заперты здесь, но мы выйдем отсюда, когда это будет угодно Богу и графу Дерби! И да будет угодно Господу, чтобы граф узнал, в каком мы положении! И тогда среди вас вряд ли найдется человек, столь благоразумный, чтобы принять бой; если вы желаете сообщить обо всем графу, то один из нас пойдет к вам в тюрьму, и потом вы возьмете за него выкуп, как за самого богатого сеньора.

— Ну нет, — возразил сир де Дюра, — граф Дерби узнает обо всем тогда, когда наши орудия сровняют ваш город с землей, а вы, чтобы спастись, запросите пощады.

— Те, чье место мы здесь занимаем, ваши соотечественники, — вскричал мессир Ален де Финфруад, — уже просили у нас пощады! Но мы, оказавшись в гораздо худшем положении, чем они, ни у кого ничего не просим, и город сдастся лишь тогда, когда мы все погибнем и не останется ни одного человека, чтобы защищать его.

Услышав этот ответ, французские рыцари вернулись в лагерь, а трое английских рыцарей, которые уже не знали, откуда к ним может прийти помощь, остались в Обероше, глядя на дождь камней, что обрушивались на их город; им казалось, будто камни низвергают на них небеса, а не посылают люди.

Однако во французском лагере был лазутчик, которого не схватили, как гонца из Обероша; он пробрался к Готье де Мони и графу Дерби, сообщив им, в каком положении находится город.

— Клянусь честью, мы не можем дать погибнуть этим храбрейшим рыцарям, что так стойко держатся в безнадежной осаде! — воскликнул граф. — А вы что думаете на сей счет, мессир Готье?

— Я думаю, — ответил Готье, который был всегда готов проявить удаль и идти в бой, — что мой отец еще немного подождет в своей могиле в Ла-Реоле, а я последую за вами.

VIII

Граф Дерби тотчас — времени терять было нельзя — повелел графу Пенброку, находившемуся в Бержераке, а также мессиру Ричарду Стэнфорту и Этьену Торнби идти на соединение с ним.

Когда приказы были написаны и отосланы, граф Дерби тайком выехал из Бордо и направился в Оберош.

Он прибыл в Либурн, где ждал целый день, пока подойдет граф Пенброк; но день прошел, а известий от графа не приходило, и Дерби снова тронулся в путь, так как спешил на помощь соратникам.

Готье де Мони, мессир Ричард Стэнфорт, граф Дерби, граф Деслендорф, мессир Хью Хартингс, мессир Этьен Торнби, сир де Феррьер и много других сеньоров мчались галопом всю ночь, не останавливаясь ни на минуту, и к утру оказались всего в двух льё от Обероша.

Прискакав сюда, они укрылись в лесу, спешились, привязав коней к деревьям, а сами стали ждать графа де Пенброка.

Однако граф не появился, как и накануне, что сильно встревожило Дерби и других рыцарей.

Они поднялись на холм, но ничего не увидели.

— Как мы будем действовать? — спросил граф у Готье де Мони.

— Решайте, мессир, — ответил тот.

— У нас три сотни копейщиков и шестьсот лучников, а у французов десять или даже одиннадцать тысяч солдат.

— Это правда, — согласился Готье, — но ведь они не подозревают, что мы здесь. К тому же, если мы отступим, то потеряем замок Оберош, представляющий собой мощную крепость, и лишимся трех капитанов, отважных рыцарей.

— Об этом речь не идет, — сказал граф Дерби. — Но как мы будем атаковать лагерь?

— Хотите я дам вам совет? — спросил Готье.

— Говорите, мессир, ваши советы всегда полезны.

— Так вот, сеньоры, — начал де Мони, повернувшись к другим рыцарям, — я полагаю, что нам надо двигаться через лес и выйти на другой его конец, к французскому лагерю. Пробравшись туда, мы вонзим шпоры в бока наших Коней и будем громко кричать, чтобы заставить французов поверить, будто нас больше, чем есть на самом деле. Мы ворвемся в лагерь во время ужина, и вы убедитесь, что французы будут столь растеряны и ошарашены, что начнут убивать друг друга.

— Да будет так, как вы сказали! — вскричали рыцари.

Каждый отвязал свою лошадь, потуже подтянул подпруги, поправил доспехи, чтобы не гремели, и английские рыцари, приказав пажам и слугам оставаться на месте, совсем тихо проехали через лес и выбрались на другой его край.

И тут они увидели лагерь французов, расположенный в широкой долине у небольшой реки.

Остановившись на опушке леса, англичане развернули знамена и, пустив коней в галоп, вихрем налетели на французских сеньоров, совершенно не ожидавших нападения (многие из них уже расположились на ужин).

Поэтому в гасконской армии возникло большое смятение, а англичане легко разили врагов, крича:

— Дерби, Дерби, — к графу! Мони, Мони, — к сеньору!


Потом англичане принялись рубить палатки и знамена, убивать всех подряд, так что правильнее было бы назвать это бойней, а не битвой.

Французы не знали, куда деваться. Невозмутимые английские лучники — эта своеобразная крепкая стена, живое укрепление, смертоносное и непреодолимое, — не двигались с места и беспощадно расстреливали врагов.

Французы едва успели взять в руки оружие. Графа Лилльского захватили в плен в его палатке, как и графа де Пьергора. Сир де Дюра и мессир Людовик де Пуатье погибли, граф де Валентинуа был пленен. Короче говоря, никогда раньше не было столь быстро взято в плен или убито такое количество храбрых рыцарей, никогда они столь поспешно не бежали. Правда, надо сказать, что граф де Коммэнж, виконты де Кармэн, де Вильнёф, де Брюник, сир де ла Бард и сир де Таррид, стоявшие по другую сторону замка, примчались с развернутыми знаменами на помощь и доблестно сражались. Но мессир Фрэнк Холл и мессир Джин Ландейхол, находившиеся в замке Оберош, увидев эту кровавую схватку и узнав английские знамена, вооружились и раздали оружие всем, кто был рядом. Потом, сев на коней, они выехали из крепости и бросились в самую гущу битвы, что стало для англичан большой поддержкой. В конце концов только ночь спасла остатки французской армии, ведь с наступлением темноты в руки англичан уже попали три графа, семь виконтов, три барона, четырнадцать баннере и очень много рыцарей.

Когда наутро подошел граф Пенброк, все уже было закончено.

— Разумеется, кузен, вы поступили нечестно, не дождавшись меня, хотя вы сами настойчиво звали меня на битву, — сказал он графу Дерби. — Однако вам должно быть отлично известно: я опоздал не потому, что не спешил.

Граф рассмеялся, глядя на разгневанное лицо Пенброка.

— Право слово, кузен, мы так же сильно желали видеть вас на поле брани, как вы жаждали прийти к нам на помощь, и доказательство тому, что мы ждали вас в Либурне с утра до вечерни. Поняв, что вы не подойдете, мы весьма удивились. Тогда, опасаясь, что враг узнает о нашем приходе, мы поторопились, и все, как вы видите, закончилось благополучно. Вам не остается ничего другого, как помочь нам охранять пленных и препроводить их в Бордо. А пока, мессир, дайте мне вашу руку и больше не будем вспоминать об этом, ибо настало время ужина; к тому же сегодня вечером у нас новые гости, и вы с ними познакомитесь.

Они вскоре сели за стол; там находились и пленные французы, с которыми английские рыцари обращались весьма учтиво; правда, угощение состояло из припасов, накопленных французами на время осады, но захваченных людьми графа Дерби.

После ужина многие пленники, казалось, жалели не столько о выкупе, какой с них потребовали, а о свободе, отнятой у них до тех пор, пока они не выплатят денег.

— Сеньоры, — обратился к ним граф Дерби, — дайте мне слово, что через неделю я найду вас в Бержераке, и сегодня же ночью вы можете покинуть Оберош.

Французские сеньоры дали клятву, и, поскольку среди них не было ни одного бесчестного человека, граф Дерби позволил им уехать, что они и сделали, выразив ему сердечную благодарность за великодушие. Но нашлись среди французов такие, кто счел возможным продолжать пользоваться гостеприимством англичан, а те, что были неспособны внести за себя выкуп в назначенный день, предпочли ждать, как дальше сложатся обстоятельства, оставаясь пока в плену.

На другой день англичане двинулись в путь и прибыли в Бордо, где, как всегда, их встретили с ликованием; здесь они, отправив Эдуарду донесение обо всем, что произошло, остались на зиму, прекратив на это время военные действия.

IX

На Пасху армия снова пришла в движение. Граф Дерби объединил рыцарей и лучников, чтобы идти на Ла-Реоль, чего Готье де Мони ждал, как мы помним, с большим нетерпением.

Пробыв дня четыре в Бержераке, англичане с тысячью рыцарей и двумя тысячами лучников осадили замок Сен-Базиль на Гаронне.

Защитники замка (его должны были бы оборонять сеньоры Гаскони, плененные графом Дерби) не оказали сопротивления и сдались без боя.

Граф двинулся дальше, на Эгюйон. Но по пути был другой замок, Ларош-Милон, которым англичане хотели овладеть.

К несчастью для них, в Ларош-Милоне находились доблестные солдаты: они не сдались, подобно защитникам Сен-Базиля, и энергично отбили первый приступ. Для этого они поднялись на крепостные стены и стали забрасывать осаждавших камнями, бревнами, железными прутьями, негашеной известью.

Так прошел первый день штурма; к вечеру англичане потеряли много солдат, которые слишком дерзко шли вперед и хотели преодолеть оборону.

Видя все это, граф Дерби велел своему войску отойти, а крестьянам приказал натаскать огромное количество бревен и вязанок хвороста; ими забросали рвы и даже присыпали их землей.

Когда часть рвов засыпали и можно было безопасно подобраться к самому подножию стен, граф послал вперед три сотни лучников и две сотни «разбойников»-пехотинцев, получивших свое прозвище от легких кольчуг, которые тогда назывались «бригандинами». Пока эти «разбойники», вооруженные кольями и мотыгами, проламывали стену, лучники так размеренно и метко стреляли, что никто из осажденных не смел подняться на защиту стен.

Так прошла большая часть дня, а к вечеру «разбойники» пробили в стене брешь, столь большую, чтобы в нее могли фронтом пройти десять человек.

Тогда защитники крепости пришли в ужас и укрылись в церкви. Среди них нашлись и такие, что бежали через задние городские ворота.

Крепость больше не могла держаться. Она была взята и разграблена, а все, кто находился в ней, убиты, кроме людей, спасавшихся в церкви. Но граф Дерби разрешил последним выйти, пообещав сохранить им жизнь.

Граф пополнил гарнизон замка Ларош-Милон свежими силами, назначив капитанами Вилли и Роберта Эскотов; после этого он отправился осаждать замок Мон-Сегюр, который оборонял рыцарь по имени Батфоль; жители замка относились к нему с величайшим доверием, ибо сюда его прислал граф Лилльский, считавший Батфоля одним из самых храбрых командиров.

Поэтому граф Дерби сразу понял, что этот город будет держаться дольше других.

Вследствие этого он расположил армию в виду города и стоял так две недели.

Каждый день англичане шли на приступ, но атаки не давали никакого результата.

Посему пришлось доставить из Бордо и Бержерака осадные орудия, подобные тем, которые применяли гасконцы при штурме Обероша; одно из них стало роковым для гонца Фрэнка Холла и Алена де Финфруада.

После доставки орудий началась более серьезная осада.

Орудия обрушивали на город град камней, уничтожавших стены, крыши, дома.

Но тем не менее граф Дерби каждый день извещал осажденных, что если они сдадутся, то станут его друзьями, а если не покорятся королю Англии, то пусть не надеются ни на милость, ни на пощаду.

Защитники Мон-Сегюра, прекрасно понимавшие, чем кончится осада, часто собирались на совет и решили спросить своего капитана, как быть дальше, откровенно признавшись, что спасти их может только капитуляция.

Гуго де Батфоль грубо выбранил их за подобные мысли и обвинил в напрасных страхах, прибавив, что пока город защищен достаточно прочно, чтобы выдерживать осаду полгода.

Те, кому он это сказал, ничего не ответили и ушли.

А Гуго вернулся к себе.

Вечером, когда он вышел проверять дозоры на крепостных стенах, на него набросилось шестеро мужчин и, крепко завязав ему рот, потащили куда-то, подхватив под руки и под ноги.

Гуго пытался отбиваться, но тщетно.

Его принесли в монастырь, где заперли в келье, и он, ничего не понимая о причинах этого насильственного заточения, услышал, как загремели наружные засовы.

Примерно через час чьи-то шаги замерли перед дверью, и вскоре она распахнулась, дав проход двенадцати горожанам.

— Мы пришли к вам с предложением, мессир, — сказал один из них.

— Слушаю вас.

— Знаете ли вы, почему мы схватили вас?

— Потому что я отказался сдать город.

— Правильно, и еще потому, что мы, чьим женам, отцам и детям грозит гибель, если город будет взят, предпочитаем сдать его, чем потерять своих близких.

Гуго молчал.

— Так вот, поскольку нам известно, что вы честный и отважный рыцарь, — продолжал тот, кто первым взял слово, — мы подумали, что вы сдадите крепость только под угрозой силы, и решили заставить вас сделать это.

— И просчитались.

— Значит, вы отказываетесь?

— Отказываюсь. Я нахожусь здесь по приказу графа Лилльского, а граф именем короля Франции назначил меня капитаном. Сдавайте город, если вам так угодно, ибо я не могу защитить себя. Но я этого делать не стану.

— Завтра мы придем посоветоваться с вами в последний раз, — сказал горожанин.

И удалился вместе с остальными.

На следующий день двенадцать горожан пришли снова.

— Все ли вы обдумали? — спросил тот, кто вчера говорил первым.

— Да.

— И что же вы решили?

— То, что уже решил вчера.

Горожане переглянулись.

— Но город не продержится и недели.

— Мой долг — погибнуть здесь.

— Ваш долг — спасти жизни тех людей, что вверили ее вам.

— Тогда оставьте меня здесь и сдавайте город.

— Ну, а если мы нашли способ все уладить?

— Давайте обсудим.

— Вы подчиняетесь графу Лилльскому?

— Да.

— Прекрасно! Мы попросим графа Дерби на месяц прервать осаду, пообещав, что сдадимся, если за это время не получим помощи.

— Он откажет.

— Мы можем попытаться.

— Попробуйте.

— Тем временем мы попросим помощи у графа Лилльского, а если она не придет, вы будете вольны делать все, к чему вас принудят обстоятельства.

— Я согласен на это, — ответил мессир де Батфоль.

— Тогда пойдемте с нами, мессир.

— Почему?

— Потому что обсуждать эти условия с противником должны вы.

— Я иду с вами, господа, — ответил рыцарь.

Они отправились на крепостные стены, и сир де Батфоль приказал сообщить Готье де Мони, что желает с ним говорить.

Готье находился близко и сразу же отозвался на просьбу рыцаря.

— Мессир, вас не должно удивлять, что мы так долго выдерживали осаду: ведь мы поклялись в верности королю Франции, — сказал сир де Батфоль англичанину. — Но король не прислал никого, кто помог бы нам сражаться с вами, поэтому просим на месяц снять осаду и обязуемся не вести против вас боевых действий. За это время либо король Франции, либо герцог Нормандский придут нам на помощь. Если они не придут, то ровно через месяц, день в день, мы сдадимся. Принимаете ли вы эти условия?

— Я не могу ничего решать без согласия графа Дерби, — ответил Готье. — Но я немедленно поговорю с ним и постараюсь сделать все возможное, чтобы он принял ваши предложения.

Сказав это, Готье отъехал от крепостных стен, отправился к графу Дерби и рассказал ему обо всем.

Граф ненадолго задумался.

— Я согласен с тем, что предлагает мессир де Батфоль, но при одном условии, — сказал он.

— Каком именно?

— В знак соблюдения этих условий он выдаст нам в качестве заложников двенадцать знатных людей города. Но тщательно проследите за тем, — прибавил граф, — чтобы были взяты люди богатые, и заставьте горожан обещать, что в этот месяц они не будут восстанавливать разрушенное при осаде, и добейтесь того, чтобы мы могли за деньги закупать в городе продукты, если они нам потребуются.

— Таково было и мое намерение, — сказал мессир Готье де Мони.

И он покинул графа, чтобы отправиться к рыцарю, по-прежнему ждавшему его на крепостной стене.

— Граф Дерби согласен на ваши требования, — объявил Готье де Мони, — но только если вы отдадите ему в заложники двенадцать горожан.

— Мы готовы, — хором ответили те, кто требовал от Гуго сдачи Мон-Сегюра.

Итак, условия были приняты, и вечером двенадцать заложников уехали в Бордо.

Но граф Дерби не вошел в город; он продолжал совершать набеги в окрестностях, грабя и захватывая большую добычу, ибо край этот был очень богат.

Вот почему случилось так, что он оказался поблизости от Эгюйона. А владелец замка Эгюйон вовсе не был доблестным рыцарем, ибо, едва узнав о появлении графа Дерби, и даже прежде, чем тот осадил город, он примчался к англичанину и вручил ему ключи от города, умоляя лишь о том, чтобы граф пощадил его, не разграбил города и замка; само собой разумеется, граф Дерби легко с этим согласился.

Но слух о добровольной сдаче быстро распространился и покрыл великим позором владельца Эгюйона, чье имя, к счастью, история не сохранила.

Особенно были разгневаны подобной трусостью жители Тулузы; они вызвали хозяина Эгюйона к себе, не сообщив, зачем требуют его приезда; когда он прибыл в город, они, обвинив его в предательстве, устроили над ним суд и, к радости тулузцев, повесили.

Город Эгюйон, расположенный при слиянии двух судоходных рек Ло и Гаронна, стал для графа Дерби такой славной добычей, что англичанин, подновив и восстановив в городе все, что требовалось, превратил его в свой сторожевой форпост, как рассказывает Фруассар, и доверил его отважному Жану де Гомори, когда снова двинулся на осаду Ла-Реоля, правда после того как, верный себе, по пути осадил и захватил, перебив весь его гарнизон, замок, который назывался Сегра́.

X

Итак, граф Дерби осадил Ла-Реоль.

— Вот город, который мы должны взять, — сказал Готье де Мони, когда перед ними показались крепостные стены. — Ведь в нем мне надо отвоевать могилу моего отца, и для меня это столь же священный крестовый поход, как и для короля Людовика Святого.

— Мы возьмем его, как взяли все прочие города, — ответил граф Дерби, кому удачный поход придавал все больше смелости. — Вы обретете могилу вашего отца, мессир, но прежде должны оказать еще одну услугу нашему милостивому королю Эдуарду.

— В чем она состоит?

— В том, чтобы напомнить рыцарю Гуго де Батфолю, что срок перемирия, коего он у нас просил, истек и город принадлежит нам, если только к нему не подоспела помощь от короля Франции или герцога Нормандского.

— Хорошо, мессир, — сказал Готье де Мони и отправился в Мон-Сегюр.

Ожидаемые подкрепления не подошли.

Поэтому Гуго де Батфоль, раб слова, данного им графу Дерби, и раб клятвы, данной графу Лилльскому, сдал Готье де Мони город, капитаном которого был, и стал подданным короля Англии.

Тем временем осада Ла-Реоля продолжалась.

Англичане, два месяца пытавшиеся взять город, построили из дерева две огромные башни и каждую из них поставили на четыре колеса.

Обращенные на город стороны башен, обитые вымоченной в воде кожей, защищали от огня и стрел.

С помощью множества людей англичанам удалось, предварительно засыпав рвы, подкатить башни совсем близко к стенам города.

Башни были трехъярусные, на каждом ярусе помещалось сто лучников, и, как только их движущаяся крепость оказалась на месте, они начали безопасно для себя вести непрерывный обстрел города.

На крепостных стенах лишь изредка появлялся какой-нибудь солдат. Да и то он должен был надевать тяжелые доспехи, чтобы выдерживать град стрел.

Между башнями разместились те же самые люди, что мотыгами да кольями пробили брешь в стенах Мон-Сегюра, и здесь, как всегда, творили чудеса: защищенные непрерывной стрельбой лучников, они не только работали без всяких препятствий, но и, подобно Эпаминонду, могли бы сказать, что трудятся в тени.

Когда стало ясно, что город скоро будет взят, перепуганные горожане сбежались к одним из ворот, желая поговорить либо с сеньором де Мони, либо с другим командиром английской армии.

Мони и Стэнфорт явились в город, жители которого готовы были сдаться, если им даруют жизнь и пощадят их добро.

Выслушав эти предложения, оба сеньора пришли к графу Дерби и сообщили ему о них.

Но был еще капитан города; он так же не хотел капитулировать, как и Гуго де Батфоль не желал сдавать Мон-Сегюр. Этого капитана звали Агос де Бо.

Узнав о замысле жителей Ла-Реоля, он не захотел им подчиниться; укрывшись в крепости, Агос де Бо призвал к себе всех боевых товарищей, потом, пока шли переговоры горожан с англичанами, приказав принести и спрятать в замке огромное количество продуктов и вина, велел закрыть ворота, поклявшись, что не сдастся никогда.

Готье де Мони и сэр Стэнфорт пришли напомнить графу Дерби, что жители Ла-Реоля хотят капитулировать, но того не желает капитан, запершийся в замке.

— Поэтому снова отправляйтесь к ним, — сказал граф, — выясните, по-прежнему ли они хотят сдаться, несмотря на отказ сира де Бо.

Оба рыцаря опять приехали в Ла-Реоль, и им вновь было сказано, что капитан может поступать как пожелает, а горожане вольны сдаться, если этого хотят; что они не отказываются от своей цели и графу лишь остается прибыть в город, чтобы принять изъявление их покорности.

— Давайте сначала возьмем город, — предложил граф Дерби, — а затем овладеем замком.

Поэтому англичане вошли в Ла-Реоль и были с почетом встречены горожанами, которые поклялись своей жизнью не оказывать поддержки укрывшимся в крепости; впрочем, крепость могла обороняться и без них, потому что была построена сарацинами и считалась неприступной.

Овладев городом, граф Дерби окружил замок и приказал бомбардировать его камнями, хотя и безуспешно, ибо стены были прочные, а в замке находились смелые воины и мощные метательные орудия.

Когда мессир Готье де Мони и граф Дерби поняли, что, атакуя таким образом замок, напрасно теряют время, они спросили саперов, можно ли осуществить подкоп под крепость Ла-Реоля. Получив утвердительный ответ, они взялись за дело.

Но подобный способ штурмовать замок явно требовал многих дней работы. Поэтому Готье де Мони пришел к графу Дерби и сказал:

— Мессир, вы знаете, что в этом городе я должен исполнить долг благочестия, и, пока я вам не нужен, постараюсь, наконец, отыскать могилу моего отца.

— Идите, мессир, и да поможет вам Бог! — ответил граф.

Тогда Готье де Мони объявил всему городу, что даст сто экю вознаграждения тому, кто укажет ему могилу отца.

Вечером какой-то неизвестный попросил Готье де Мони о встрече.

Готье приказал впустить его.

Это был мужчина примерно лет пятидесяти — пятидесяти пяти.

— Мессир, вы желаете знать, где могила вашего отца? — спросил незнакомец, пристально глядя на Готье.

— Да.

— А есть у вас какие-либо ее приметы?

— Есть. Сын его убийцы указал мне кладбище при монастыре францисканцев, сказав, что на могиле отца начертано слово «Orate»[3]. Но я искал напрасно и могилы с такой надписью не нашел.

— Однако она существует.

— И вы мне покажете ее?

— Да.

— Благодарю вас, друг мой. Вам известно, какое вознаграждение я назначил?

— Да, но мне ничего не надо.

— Почему?

— Потому что я исполняю долг, а не заключаю сделку.

— Какую же выгоду вы преследуете, оказывая мне сию услугу?

— Уже год, как умер мой брат. Он долго был на службе у Жана де Леви и…

Старик запнулся.

— Продолжайте, — попросил Готье де Мони.

— …и в тот вечер, когда мессир Жан де Леви поджидал мессира де Мони, мой брат был вместе с де Леви…

— Значит, выходит… — взволнованно перебил его мессир Готье.

— Выходит, мой брат принял слишком близко к сердцу месть своего господина, и перед смертью, то есть спустя двадцать три года после того события, это преступление все еще мучило его совесть. Он скончался, заклиная меня молиться за него, и я полагаю, что лучшая молитва, какую я могу обратить к Господу, это отдать сыну жертвы труп его отца.

— Хорошо, — прошептал Готье. — Но почему латинское слово, которое должно было помочь мне опознать могилу, оказалось стертым?

— Потому, мессир, что вид этого слова заставлял меня страдать, и я посчитал, что, стерев его с мрамора, где оно было начертано, заодно сотру память об этом преступлении. Но воспоминание о нем запечатлелось нестираемыми буквами, и, хотя я неповинен в убийстве, страдания моего несчастного брата были столь мучительны, что казалось, будто совести недостаточно, чтобы терзать его, а когда он умрет, эти угрызения совести унаследую я. Вот почему, мессир, я ничего не хочу у вас брать, ибо надеюсь, что все сделанное мной сегодня хоть немного смягчит гнев Небес.

— Ну что ж! Пойдемте, мой друг, — сказал граф, протягивая руку брату убийцы своего отца. — И пусть Бог простит вас, как прощаю я!

После этого мужчины пошли на кладбище монастыря францисканцев, в это время совершенно безлюдное.

Готье погрузился в глубокую задумчивость. Его спутник шагал впереди.

После нескольких поворотов мужчина остановился перед могилой, надгробие которой заросло высокой травой.

— Вот она, мессир, — сказал он. — Вы, конечно, будете молиться. А я у кладбищенских ворот буду ждать тех приказов, что, может быть, вы пожелаете мне отдать.

И он удалился, оставив Готье де Мони в одиночестве.

Тогда Готье встал на колени и долго молился; потом он вернулся к человеку, приведшему его на кладбище.

— Могу ли я теперь просить вас о последней услуге?

— Слушаю вас, мессир.

— Приведите мне четырех могильщиков, ибо я дал обет похоронить своего отца в другой земле.

Человек привел четырех могильщиков, и через два дня мессир Готье де Мони, сложив останки своего отца в дубовый гроб, отослал их в Валансьен, в графство Геннегау, где они были захоронены со всеми почестями, полагающимися отважному капитану и отцу храброго рыцаря.

Тем временем саперы так усердно и умело вели подкоп, что пробились под фундамент замка и обрушили низкую башню на ограде донжона. Но они ничего не могли поделать с большой башней, так как она была возведена на скале, и подкопаться под нее было невозможно.

Мессир Агос де Бо убедился, что под его крепостью ведутся работы, и это показалось ему достаточно серьезным обстоятельством, чтобы глубоко задуматься над опасностью его.

Он собрал соратников и сообщил им о своем открытии, спросив, что следует предпринять, чтобы удержаться в замке.

Однако все они, отчаянные храбрецы, не принадлежали к людям, согласным погибнуть бесцельно, если можно найти выход из трудного положения.

— Мессир, вы наш командир, а наш долг — повиноваться вам, — сказали они капитану. — Мы считаем, что держались достойно до последнего часа, но сейчас, наверное, было бы лучше, раз это наше последнее средство спасения, с почетом сдаться графу Дерби, при условии, что он сохранит за нами наше добро.

— Я тоже так думаю, — ответил Агос.

И просунув голову в одну из низких бойниц, он крикнул, что хотел бы поговорить с кем-либо из вражеской армии.

Подошел какой-то солдат и спросил, что ему нужно.

— Я хочу говорить с графом Дерби, — ответил сир де Бо.

Графу не терпелось узнать, что хочет сказать ему капитан. Он быстро вскочил на коня и в сопровождении Готье де Мони и мессира Стэнфорта приехал к рыцарю, и тот сразу же изложил ему предложения, о коих условился со своими соратниками.

— Мессир Агос, мы не позволим вам уйти так просто, — ответил граф. — Нам прекрасно известно, что положение ваше безвыходно, и мы захватим крепость тогда, когда пожелаем, ибо она держится лишь на контрфорсах. Посему сдавайтесь безоговорочно, только на таком условии мы примем вашу капитуляцию.

— Конечно, мессир, я знаю вас как весьма великодушного человека и могу быть уверен в том, что, если мы примем ваши условия, вы будете обходиться с нами так же, как в подобном случае вы обошлись бы с герцогом Нормандским или королем Франции, — ответил шевалье де Бо. — Но это означало бы подвергнуть опасности несколько наемников — я привел их из Прованса, Савойи и Дофине, — с которыми вы, должно быть, не станете обходиться столь же учтиво, как с нами. Так знайте же, что, если самый рядовой из нас не будет принят по-рыцарски, как и самый знатный, мы предпочтем снова запереться в замке и дорого отдать нашу жизнь. Соблаговолите подумать об этом, мессир, и отнеситесь к нам с той честностью, какая принята в отношениях между воинами.

Выслушав эту речь, три английских рыцаря удалились на совет, и, как обычно, плодом их размышлений стало решение принять условия, предложенные осажденными.

Поспешим прибавить: далеко не последнюю роль в великодушии осаждающих сыграло опасение, что большая башня еще долго не поддастся усилиям саперов.

— Мы согласны с тем, что вы просите, — сказал граф шевалье де Бо. — Но лишь при условии, что отсюда вы унесете только ваши доспехи.

— Да будет так! — ответил мессир Агос де Бо.

И все защитники замка мгновенно приготовились к отъезду.

Но они увидели, что в крепости всего шесть лошадей, а этого было мало.

Поэтому они попросили англичан продать им лошадей, и те уступили их за такую высокую цену, что благодаря этой сделке получили всю сумму выкупов, потерянную из-за великодушия своего главнокомандующего.

Мессир Агос де Бо уехал из замка Ла-Реоль, а англичане, захватив крепость, направились в Тулузу.

На другой день после ухода англичан человек, показавший Готье де Мони могилу его отца, получил вместо обещанных ста экю вознаграждение втрое большее.

XI

Теперь оставим графа Дерби продолжать свои завоевания, которые до сих пор мы прослеживали шаг за шагом, дадим ему захватить Монпезат, Вильфранш и Ангулем, а сами посмотрим, чем в это время был занят Эдуард III.

Напомним, что Якоб ван Артевелде предложил королю Англии объявить его сына, принца Уэльского, графом Фландрским, а Фландрию превратить в герцогство.

Поэтому Эдуард III собрал на большой совет баронов и рыцарей, известив о принятом им решении отправиться с сыном в Слёйс, чтобы там возвести его в сан графа, как обещал Артевелде, и просил их ехать вместе с ним, на что рыцари и бароны охотно согласились.

Король вместе со свитой прибыл в порт Сандвич и 8 июля 1345 сел на корабль.

Вскоре он бросил якорь в гавани Слёйса; на королевский корабль постоянно стали являться с визитами фландрские друзья Эдуарда.

Из бесед с ними королю Англии скоро стало ясно одно: его приятель Артевелде уже не пользовался столь большим влиянием, как прежде, и сделал слишком рискованный шаг, пообещав низложить графа Людовика, законного сюзерена, и посадить на его место принца Уэльского.

Однако Артевелде усердно посещал Эдуарда III и упорно уверял его в успехе переговоров, что в один прекрасный вечер не помешало королю откровенно объясниться с ним.

— Мне кажется, метр, — обратился Эдуард к Артевелде, прогуливаясь с ним по палубе «Екатерины», корабля, такого высокого и большого, что на него, по словам Фруассара, «было приятно смотреть», — мне кажется, что наша договоренность выполняется не так быстро, как вы обещали. А вы ведь человек опытный и умный. Я помню о нашей первой встрече и никогда не забуду тех мудрых советов, что вы Мне дали. Сегодня я принимал магистратов славных городов Фландрии, и мне показалось, что им очень трудно дать мне окончательный ответ; и все же, они обещали его дать завтра. Чем это объяснить, метр? Неужели тем, что по мере роста вашей славы вы утрачиваете власть?.

— Ваше величество, я поклялся отдать Фландрию вашему сыну, и он ее получит, — ответил Артевелде (король никогда не видел его столь озабоченным). — Но вы понимаете, что такое королевство не может без потрясений перейти из одних рук в другие, что между тем, кто отдает, и тем, кто принимает, стоит много людей, желающих заполучить королевство себе. Я нисколько не утратил своего влияния, по крайней мере надеюсь на это. Но каждый человек, когда растет, отбрасывает немалую тень, и она прикрывает все больше людей, ему завидующих. Все знают о Моей преданности вашей светлости и опасаются, как бы она не завела меня слишком далеко. Требуется лишь одно — дать понять этим добрым людям, что вы собой представляете, и объяснить им, какого блага я им желаю, вручая вам их судьбы. А если они не поймут этого по доброй воле, — прибавил Артевелде, — надо будет силой заставить их это понять.

— Вы сердитесь, метр Артевелде, но что же должен делать я? — воскликнул Эдуард.

— Ваше величество, честно говоря, я мог бы рассердиться, если бы речь не шла о столь благородном деле. О, пока вы знаете меня лишь как человека, могущего дать разумный совет! Может быть, когда-нибудь вы узнаете меня как человека действия, и тогда тот, кого король Англии в шутку зовет своим приятелем, станет, наверное, уже всерьез, другом своего царственного союзника.

— Мне уже известно, метр, что вы человек осмотрительный и что мало найдется монархов, кого охраняют так же строго, как и вас.

— И кто же вам это сказал, ваше величество?

— Тот, кого вы когда-то направили королю Англии и кто вернулся в Гент вместе с Уолтером, посланником короля Эдуарда.

— Гергард Дени! — воскликнул Артевелде, невольно бледнея.

— Он самый. Старшина цеха ткачей, по-моему. А что с ним стало? — равнодушно спросил король.

— Пока, ваше величество, с ним ничего не произошло! Но одному Богу известно, что с ним станет.

— Обогатила ли его торговля?

— К сожалению, ваше величество, он занимается не торговлей, а другими делами.

— Чем же именно?

— Политикой.

— Это ваша ошибка, метр. Зачем вы назначили его послом? Ведь он был к вам привязан.

— Как собака к своей цепи, ваше величество, и все потому, что иного выхода у него не было. Но если со мной случится беда, то произойдет она по вине этого человека.

— Однако, если я хорошо помню мой разговор с ним незадолго до поездки, которую мы совершили вместе, он сказал, что вас окружают очень преданные люди и вам стоит лишь знак подать, чтобы ваших врагов не стало. Неужели он ошибался?

— Он не ошибся в отношении других, но, к несчастью, ошибся насчет себя. Сегодня у Гергарда Дени есть своя партия, он стал весьма опасен; попытаться избавиться от него означало бы почти признать его силу и в любом случае подвергнуть риску себя. Если теперь мы встречаем противодействие нашим замыслам, значит, сопротивление исходит от этого человека. Поэтому…

Казалось, Артевелде замялся, не зная, продолжать ли ему дальше.

— Поэтому? — повторил король, словно приглашая Якоба закончить мысль.

— Поэтому я хотел бы просить вас, ваше величество, не принимать его, если он здесь появится. Сюда он может прийти только с дурными целями.

Едва Жакмар произнес последние слова, как Роберт, тот самый, что сопровождал короля в первой его поездке в Гент, подошел к Эдуарду и шепнул:

— Ваше величество, причалила лодка с человеком, который просит аудиенции у вашей милости.

— И чего хочет этот человек? — спросил король.

— Он хочет, ваше величество, говорить с вами наедине.

— Он назвал себя?

— Нет, ваше величество, но я его узнал.

— И кто же это?

— Тот, с кем вы, ваше величество, ехали, когда я имел честь сопровождать вас в Гент.

— Гергард Дени, — пробормотал Эдуард. — Метр Якоб все предвидел. Роберт, — обратился король к слуге, — проводи этого человека в мою каюту и вели ему подождать.

Роберт удалился, а король подошел к Артевелде.

— Ну что ж, метр, — сказал король. — Завтра мы узнаем, как нам действовать, не так ли?

— Да, ваше величество.

— Ведь вы понимаете, что я не могу всю жизнь обретаться в порту Слёйс. Я должен исполнить обет, и только вы меня задерживаете.

— Рассчитывайте на меня, государь, — ответил Артевелде, понявший по тону, каким король произнес последние слова, что ему надлежит откланяться. — Полагайтесь на меня и не доверяйте другим.


Жакмар отвесил поклон и, сойдя с палубы корабля, спустился в свою лодку, доставившую его на берег.

Король сошел на нижнюю палубу и нашел в каюте поджидавшего его Гергарда Дени.

Старшина цеха ткачей был уже не тот, что раньше: одет он по-прежнему был просто, но лицо его преобразилось. Твердая гордость стала основной чертой его физиономии, и Эдуард сразу понял, вновь увидев ткача, что тот занят делами более важными, нежели закупка шерсти; хитрость, которой наделила его природа, светилась в маленьких глазках, что смотрели увереннее и пронзительнее, чем прежде.

На лице этого человека лежало выражение мнимой честности; на нее попался бы менее тонкий политик, чем Эдуард, но она не могла обмануть короля — приятеля Артевелде. Легко было понять, что ткач обладает всеми пороками Жакмара, но не обладает умом своего соперника, чтобы их скрывать. У него была хитрость, строящая планы, но ему явно не хватало ловкости, чтобы их осуществлять. Он был хитер, но в свое время его хитрость должна была смениться грубой силой. Это, вероятно, объяснялось тем, что он был честолюбив не из-за корысти, а из подражания. Он принадлежал к тем людям, что, видя, как возвышается один из ближних, начинают ненавидеть его и жаждут возвыситься, но не вместе с ним, а вместо него. Мысль возвыситься возникает у таких людей лишь потому, что они видят, как возвышаются другие, и, вместо того, чтобы прилагать свои способности к победе своих честолюбивых стремлений, они прилагают их к уничтожению человека, мешающего им; поэтому в тот день, когда они занимают место соперника и утоляют свою ненависть, они больше не знают, что делать, становясь лишь жалкими подражателями своих предшественников.

Гергард Дени был завистником. Мы видели в начале нашего повествования, как сильно он ненавидел Артевелде. Если бы Жакмар остался простым пивоваром, Дени остался бы простым ткачом. Когда человек из народа внезапно возвышается, как Артевелде, то он, выходя из своего сословия, сразу же вызывает у тех людей, которые должны были бы его поддерживать, загадочную, упорную ненависть, что скрытно подрывает завоеванное им положение.

Гергард завидовал богатству Артевелде, как один ребенок завидует игрушке другого, желая просто разломать ее, когда она окажется у него в руках.

Впрочем, он охотно соглашался не быть эшевеном, но при условии, чтобы Артевелде тоже не занимал этот пост.

Как бы там ни было, пока Якоб оставался значительным лицом, ткач тоже представлял собой персону, и в этом качестве он нанес визит королю Эдуарду III.

Когда король оказался перед Гергардом, тот пристально посмотрел на него и, поклонившись, сказал:

— Господин Уолтер, я счастлив снова видеть вас, ибо храню приятное воспоминание о нашей поездке и посему буду умолять вас о счастье как можно скорее поговорить с вашим милостивым сюзереном.

— Поэтому следуйте за мной, метр Гергард, — с улыбкой ответил король, — ибо я, как и вы, сохранил столь же приятное воспоминание о поездке, которую имел удовольствие совершить вместе с вами.

С этими словами король ввел гостя в каюту и, предложив ему сесть, закрыл дверь.

— Вы ведь хотели, метр, говорить с королем Англии? — спросил он. — Ну что ж, говорите, король Англии слушает вас.

XII

Гергард невольно встал.

— Значит, Уолтер и король Эдуард Третий… — начал он.

— …одно и то же лицо, метр, что, однако, не должно мешать вам сесть, ибо король столь же хорошо, как и Уолтер, помнит о своем попутчике. Ну, метр, — продолжал король, — удалась ли вам та незаконная сделка, в совершении которой вы мне признались?

— Да, ваше величество, и я даже должен признаться, что, по-моему, ваше любезное содействие принесло мне удачу, ибо все, что я предпринимал потом, мне удавалось так же, как и та контрабанда…

— Значит, торговля идет хорошо?

— Да, государь. Но ваше величество должно быть полагает, что сюда меня привели торговые дела.

— Во всяком случае, полагаю, что у вас есть ко мне дело.

— Да, государь. И я пришел в интересах вашего величества для того, чтобы оказать вам услугу.

— Я рад, метр, что после моей первой поездки все у вас складывается успешно и что сегодня вы способны оказать услугу королю Англии.

По ответу короля Гергард понял, что тот не будет обходиться с ним как с равным; и кто знает, насколько возросла ненависть ткача к Артевелде из-за различия, которое король проводил между этими людьми?

— Дело не в этом, ваше величество, — возразил ткач, — и пусть я ниже вас, но уже потому, что я вращаюсь совсем в иных сферах, нежели вы, есть вещи, которые я замечаю, а от ваших взоров они ускользают: их скрывают от вас в своих интересах те люди, кому выпала честь общаться с вами. Именно на эти вещи, ваше величество, я и хочу пролить свет, и никто не сможет сделать это лучше меня. Вот почему я посмел явиться к вам, хотя и не в качестве посланца Артевелде, а от собственного имени.

— Продолжайте, метр Гергард, продолжайте.

— Поскольку вы, ваше величество, соизволили вспомнить о поездке, которую я имел честь совершить вместе с вами, может быть, вы изволите вспомнить и то, что я тогда же сказал вам об Артевелде. Я говорил, что его власть продлится недолго, что в Генте есть люди, способные так же хорошо, и даже лучше, вести с Эдуардом Английским политические и торговые дела, кои будут достойны столь великого короля.

— Верно, я помню эти слова.

— А я даже вспоминаю, ваше величество, — продолжал Гергард, словно желая показать королю, что он не забыл ни одной подробности своей поездки в обществе короля, — я даже помню, что в те минуты, когда говорил вам об этом, ваши глаза были устремлены на сокола, гнавшегося за цаплей, и что, когда он сбил цаплю, вы взяли охотничью птицу, надев ей на клюв очень ценный перстень с изумрудами. Вы даже оставили у себя сокола, что сильно удивило сокольничего, приехавшего требовать назад птицу, и очень изумило меня.

— Это тоже верно, — тихо сказал Эдуард (этот эпизод напомнил ему об Аликс Грэнфтон и той тревоге, что вызвало у него исчезновение графа Солсбери). — Да, верно. Продолжайте, метр.

Король встал и несколько раз широкими шагами прошелся по каюте, изредка поглаживая ладонью лоб.

— Так вот, ваше величество, те люди, появление которых я тогда предсказывал, сегодня уже обладают реальной силой, — прибавил ткач, тоже встав, — и власть пивовара так резко подорвана, что, может быть, уже завтра он будет вынужден бежать как преступник, если в пути его не сразит меткий выстрел из арбалета.

— И во главе этих людей, вероятно, стоит метр Гергард Дени?

— Да, ваше величество.

— И новый вождь захочет, если не навязать, то предложить королю Англии свои условия?

— Нет, ваше величество, он лишь предупреждает короля Эдуарда, что Артевелде взял на себя обязательства, а выполнить их не сможет, а те люди, во главе которых стоит Гергард Дени, не желают другого монарха, кроме своего законного сюзерена, если…

— Что?

— Если тот, кто руководит ими, не захочет чего-либо иного или не найдет средство все уладить.

— А есть ли такое средство?

— У меня есть, ваше величество.

— И могу я узнать, в чем оно заключается?

— Разумеется, ваше величество, но позвольте мне не раскрывать его до той поры, пока оно из возможности не превратится в действительность.

— Какой же вывод следует из нашей беседы?

— Тот вывод, ваше величество, что Фландрия, несмотря ни на что, будет считать за великую честь союз с Англией и, если этот союз когда-нибудь будет зависеть от меня, его можно считать достигнутым.

— Если, конечно, Англия на него согласится?

— А какой Англии интерес от него отказываться?

— У Англии есть не только интересы, метр Гергард, у нее есть и друзья. Якоб ван Артевелде до сего дня был верным союзником и преданным другом короля Эдуарда Третьего, и может случиться так, что, если с эшевеном произойдет беда, то король Англии примет его сторону и попытается отомстить так же, как он уже мстит Франции за тех, кого Филипп Шестой казнил лишь потому, что эти люди были нашими союзниками. Но мы, метр, будем действовать в зависимости от обстоятельств. Сейчас я нахожусь здесь по приглашению Якоба ван Артевелде, с которым расстался несколько минут назад, и пока он будет выполнять свои обещания, я тоже не нарушу своих, а в случае необходимости сумею принять во внимание события, чьей жертвой он может стать.

— Ваше величество, не ожидаете ли вы завтра депутацию советников?

— Ожидаю.

— Она повторит то, что я вам сказал: без согласия всех фламандцев ничего произойти не может.

— Мы подождем, метр. Терпение — вечный удел королей.

Было ясно, что Эдуард III примет помощь Гергарда Дени тогда, когда она будет ему выгодна; но король был слишком опытным политиком, чтобы размениваться на пустяки, пока пивовар еще оставался вождем Фландрии.

На следующий день на борт «Екатерины» прибыли советники. Артевелде уже за несколько минут до них находился у короля.

— Глубокоуважаемый государь, — обратился к Эдуарду III один из советников, взявший слово от имени всех остальных, — вы требуете от нас почти невозможного, за что позднее страна Фландрия сможет потребовать у нас ответа. Разумеется, сегодня нет другого сюзерена, которого мы сильнее желали бы видеть своим повелителем, чем вашего сына, принца Уэльского; но это желанное для нас дело мы не можем свершить одни: нам требуется согласие всех жителей Фландрии. Поэтому каждый из нас отправится в свой город, чтобы спросить мнение горожан, и чего пожелает наибольшая часть фламандцев, с тем мы и будем согласны. Через месяц, ваше величество, мы снова приедем сюда; гарантируем, что наше возвращение принесет вам большую радость.

— Да будет так, — ответил король. — Еще месяц я могу подождать.

Советники ушли, а Якоб ван Артевелде остался с королем. Якоба все больше охватывала тревога.

— Ну? Что вы на это скажете, приятель? — спросил Эдуард бывшего пивовара. — И не возникли ли теперь у вас опасения, что вы напрасно вызвали меня сюда?

— Что вы! Помилуйте, ваше величество! Мне неизвестно, о чем будете сожалеть вы, но я, помимо многих других причин, предпочел бы, особенно сейчас, носить костюм короля Англии, а не свою одежду.

— Вы не честолюбивы, метр, — шутливо ответил Эдуард III. — Значит, все, что говорят, правда?

— Что же говорят, ваше величество?

— Говорят, что сегодня Якоб ван Артевелде уже не так любим народом и не столь влиятелен, как раньше.

— О Боже мой, почему же?

— Метра Артевелде обвиняют в том, что он исподволь лишил власти своего законного сюзерена, графа Людовика; наверное, это не имело бы никакого значения, если бы метр Жакмар не наложил свою лапу на казну Фландрии и безотчетно не тратил ее, а сие уже позволяет предположить, что деньги пошли совсем не на те цели, на какие предназначались. Отсюда следует, что сейчас, может быть, против метра Якоба ван Артевелде замышляют заговор так, словно Артевелде — законный монарх.

— Замышляют заговор? — невольно побледнев, спросил Якоб.

— Так говорят.

— И кто это говорит, ваше величество?

— Ветер, дующий из Гента.

— Ваше величество, у вас был ткач Дени.

— Может быть.

— Этот человек, ваше величество, вас предаст.

— А кто вам сказал, метр, что я встречался с ним? И, если даже я встречался с ним, кто вам сказал, что я ему доверяю?

— Значит, ваше величество, нужно, чтобы вы помогли мне расстроить его козни и привести принца Уэльского к победе.

— Лишь ради этого я и приехал, но, по правде говоря, очень боюсь, что напрасно доставил себе лишние хлопоты.

— Не напрасно, ваше величество. Вы добьетесь успеха, если изволите прийти мне на помощь.

— Что необходимо сделать?

— Необходимо, ваше величество, дать мне четыре сотни солдат, чтобы облегчить осуществление ваших планов и схватить наших врагов, ибо их у нас немало.

— И тем самым усилить охрану Якоба ван Артевелде?

— Помилуйте! Ваше величество, охраняя Артевелде, вы защищаете союзника и отстаиваете ваши притязания на Фландрию.

— Правильно. Ну что ж, я дам вам четыре сотни солдат!

— Ночью я впущу их в Рент, и, если после возвращения советников события примут нежелательный для нас оборот, мы ускорим ход событий.

— Довод убедительный, метр, и в этом случае умный советчик уступит место человеку действия, — сказал король, казалось не слишком веривший в мужество своего приятеля.

— Да, ваше величество.

— Прекрасно! Начиная с сегодняшнего вечера четыреста солдат — в вашем распоряжении.

— И сегодня же ночью, ваше величество, они вступят в Гент.

— Как бы там ни было, метр, я нахожусь здесь для того, чтобы защищать вас, — прибавил Эдуард, — и, если вас убьют, я отомщу за вас, обещаю вам.

Сказав это, король сердечно протянул эшевену руку.

Но при слове «убьют» Артевелде снова побледнел и его рука дрогнула в королевской ладони.

«Значит, я не ошибся, — подумал Эдуард, — этот человек боится».

— Мне пришла в голову одна мысль, — громко сказал король.

— О чем, ваше величество?

— Добавить еще сто человек к тем четырем сотням, ибо считаю, что вам не повредит больше охраны.

Артевелде не смог сдержать себя и поцеловал королю руку.

— Ох, бедный мой сын, если вам когда-нибудь доведется с помощью метра Жакмара стать повелителем Фландрии, меня это очень удивит, — пробормотал Эдуард, покидая Артевелде.

Вечером Артевелде вместе с отрядом, который дал ему Эдуард, высадился на берег, а ночью впустил солдат в Гент.

Но в то мгновение, когда он входил в городские ворота, в тень скользнул человек, заметивший Артевелде.

Это был Гергард Дени, знавший, что Артевелде вернулся отдельно от советников и, опасаясь какой-нибудь неожиданности, давно подкарауливал пивовара.

XIII

Пятьсот солдат Эдуарда вошли в город; Артевелде, успокоенный королем, вернулся в свой дом.

Однако на другой день город проснулся в волнении.

С утра богатых и бедных созвали на рыночную площадь, и советник, что вчера говорил на борту «Екатерины», излагая Эдуарду меры, какие тот должен принять для успеха его замыслов, обратился к народу с речью, выдержанной в том же духе, объявив, что король Англии привез с собой принца Уэльского, кому Артевелде обещал отдать Фландрию.

Это вызвало всеобщее негодование, и собравшиеся на площади жители Гента закричали, что они не отрекутся от своего законного сюзерена ради сына Эдуарда III.

Произошло то, о чем накануне Гергард Дени предупреждал короля.

Поэтому мы не должны удивляться, увидев в толпе ткача, изо всех сил подогревавшего возникший раздор, тоже обратившись к народу с речью.

— Смиритесь с этим сразу, друзья мои, — посоветовал он, — ибо потом вам все равно придется покориться.

— На что вы намекаете? — кричали из толпы.

— Я хочу сказать, что Артевелде сильнее всех, и на этот раз, как всегда, навяжет вам свою волю.

— Нет, нет!

— Он предвидел мятеж и принял свои меры предосторожности.

— Что он сделал?

— Он попросил у короля Англии отряд в тысячу солдат, отличных лучников; сегодня ночью они вступили в город, чтобы всеми средствами поддержать притязания короля и Жакмара.

Как видим, Гергард солгал, прибавив к отряду еще полтысячи солдат, но это сущий пустяк, когда дело идет о том, чтобы убедить других в своей правоте.

Собравшиеся на площади словно застыли от изумления.

— Но это еще не все, — продолжал Гергард. — Артевелде совершенно не бережет казну Фландрии и распоряжается ею как король.

— Смерть предателю! — закричали со всех сторон.

Гергард хотел продолжить свою речь, но его голос вскоре потонул в криках черни, требовавшей головы пивовара.

— Пошли к его дому! — вопили эти бешеные, хлынувшие, словно волна, к особняку Жакмара.

Когда Артевелде услышал этот ропот, сначала приглушенный, будто гул отдаленного урагана, а потом громкий, как раскат приближающегося грома, ему стало страшно.

Он приказал закрыть и забаррикадировать двери и окна.

Медлить было нельзя.

Едва слуги выполнили приказ хозяина, как особняк уже окружило простонародье.

Но дом хорошо охранялся.

В нем находилось почти полторы сотни людей, стойко его защищавших, но напоминавших тех галлов, что метали свои стрелы против молнии; хотя каждый их выстрел разил врага, прилив становился все мощнее, и, казалось, людские волны накатываются одна за другой.

Артевелде понял, что долго не продержится и, если в особняк ворвется толпа, его безжалостно прикончат.

Ему пришлось призвать на помощь всю прежнюю хитрость, но в эти минуты страх подавлял его, и, вместо того чтобы держать себя как опытный политик, он повел себя как трус.

Поэтому он распахнул окно и показался народу.

Сначала его встретили вопли гнева и призывы к смерти; услышав их, несчастный Жакмар задрожал всем телом; но раздалось несколько голосов, требовавших:

— Он хочет говорить, выслушаем его!

Постепенно восстановилась тишина, в любую секунду готовая прерваться угрозами и свистом.

— Чего вы хотите, добрые люди? — спросил Артевелде. — Кто вас так растревожил? Почему вы относитесь ко мне с такой злобой? Чем я мог вас разгневать? Ответьте мне на эти вопросы, и я сделаю все, что вы пожелаете.

Первая часть жалкой речи Артевелде была встречена общим хохотом и градом камней, но потом, как и за несколько секунд до этого, снова воцарилось молчание.

— Мы хотим, чтобы ты дал отчет о казне Фландрии, которую украл! — крикнул Гергард Дени.

Жакмар узнал голос своего бывшего посла и подумал, что, обратившись к нему напрямую, он получит больше шансов добиться пощады, чем умоляя эту раздраженную и обезумевшую толпу.

— Неужели, мой добрый Гергард, и ты среди тех, кто желает мне зла? Ты ведь знаешь меня, скажи им, что я не сделал ничего, чтобы вызвать гнев народа.

— Ты растратил казну.

— Да, да! — донеслось из толпы.

— Друзья, добрые друзья мои, — кричал Артевелде сдавленным от страха голосом, — ступайте по домам и приходите завтра утром, если захотите, на рассвете, и я дам вам полный отчет.

— Сейчас же! Сейчас же! — заревела толпа.

— Ночью ты сбежишь! — выкрикнул кто-то.

— Или прикажешь тысяче солдат короля Эдуарда перебить нас.

— Король Эдуард не давал мне тысячу солдат.

— Лжешь! — крикнул Гергард.

— Он дал мне всего пятьсот, — со слезами на глазах ответил Якоб.

— Он признался в измене! Признался! — завопили осаждающие особняк.

— Я выгоню их, — пообещал Жакмар.

Но никто не расслышал этих слов, ибо людская лавина снова обрушилась на двери особняка и зазвенели разбитые камнями стекла.

Тут бывший пивовар рухнул на колени и, рыдая, воскликнул:

— Господа, ведь вы сами выбрали меня! Когда-то вы поклялись, что будете охранять и защищать меня от всех врагов, а сегодня хотите убить без всякого повода. Вам легко это сделать, ведь я один, а вас много, я беззащитен. Но задумайтесь о том добре, что я вам сделал и еще смогу сделать.

Постепенно вновь установилась тишина.

— Спускайтесь, сходите вниз, — кричали ему с площади, — ведь вы стоите очень высоко, а мы хотим вас слышать! Мы желаем знать, что стало с казной Фландрии: вы слишком долго ею распоряжались, никому не давая отчета. Спускайтесь, спускайтесь!

— Иду, — ответил Артевелде и закрыл окно.

Но, похоже, что отчет, который он должен был представить толпе, был весьма запутанным, и посему Артевелде предпочел не доверяться превратностям споров с толпой и решил бежать через черный ход, чтобы укрыться в церкви, прилегающей к дому.

Но люди на площади, не видя Артевелде и заподозрив его в трусости, бросились к черному ходу особняка.

Действительно, они убедились, что Якоб хотел бежать, а поскольку это бегство было для них доказательством его вины, то люди набросились на него и стали избивать, не обращая внимания на крики и слезы Артевелде.

Несчастный эшевен рухнул к их ногам и еще дышал, когда к нему подошел Гергард Дени.

Завидев человека, которого он долгое время считал своим другом, пивовар собрал остатки сил и сказал:

— Гергард, добрый мой Гергард, спаси меня.


Тогда ткач, склонившись к умирающему, по рукоятку всадил ему в горло нож, и Якоб умер, даже не вскрикнув.

«Так кончил дни Артевелде, который в свое время был истинным хозяином Фландрии, —  повествует Фруассар. — Сначала бедный люд заставил его выйти на площадь, а потом злые люди прикончили его».

Эдуард быстро узнал о событиях в Генте и в тот же вечер отплыл в Англию; король был сильно разгневан этим убийством и поклялся, что жестоко отомстит за смерть своего приятеля Артевелде.

Когда Гергард Дени узнал об отплытии короля и высказанных им перед отъездом угрозах, он потребовал отправить к Эдуарду посольство, дабы отвратить от Фландрии гнев столь могущественного государя, показавшего себя искренним союзником фламандцев.

Поэтому советники, съехавшиеся в Слёйс на встречу с Эдуардом, отправились вслед за ним в Лондон.

Король находился в Вестминстере, когда ему сообщили, что советники из Ипра, Брюгге, Куртре, Оденарде просят допустить их на аудиенцию.

Король, несколько умеривший первоначальный гнев, принял их.

Они начали оправдываться, уверяя короля, что они, поскольку разъехались по разным городам, добиваясь у их жителей необходимого Эдуарду согласия, не могли знать о происшедших событиях и помешать смерти Артевелде, прибавляя, что это несчастье повергло их в горе и гнев и они от всей души сожалеют о гибели эшевена, всегда мудро управлявшего Фландрией.

— Однако, ваше величество, смерть Артевелде не лишает вас доверия и любви фламандцев, — поспешили убедить короля советники, — хотя сейчас вам и следует отречься от притязаний на Фландрию, которую фламандцы не могут отнять у графа Людовика; он пока пребывает в Термонде и, хотя очень рад смерти Якоба, в конце концов узурпировавшего его власть, еще не смеет вернуться, но вскоре снова обретет уверенность и возвратится в Гент.

Так как Эдуард ничего не ответил посланцам и выглядел еще более разгневанным гибелью своего приятеля, лишавшей его надежд на Фландрию, один из советников, до сих пор молчавший, приблизился к королю и сказал:

— Ваше величество, может быть, еще есть возможность все поправить.

— Что же это за возможность?

Остальные советники отошли в глубь зала, словно поняв, что им нечего прибавить к словам, что скажет их соратник.

— Вы не забыли, ваше величество, о визите на борт «Екатерины» Гергарда Дени?

— Нет, но я помню и о том, что этот Гергард Дени собственной рукой добил человека, за смерть которого я хочу сегодня отомстить.

— Ваше величество, бывают убийства, угодные Богу, если они идут во благо целому народу.

— И чего же хочет Гергард Дени?

— Ваше величество, он передал мне послание для вас: может быть, оно вернет нам ваше расположение.

И, сказав это, фламандец подал королю письмо; тот его развернул. В нем говорилось:

«Ваше Величество, Бог иначе, нежели Вы думали, распорядился судьбами нашей страны. Отныне принц Уэльский больше не может претендовать на Фландрию».

— Но это письмо бесполезно, — прервал чтение Эдуард, — ибо оно всего лишь подтверждает то, что мне уже было сказано.

— Соблаговолите, ваше величество, прочитать его до конца, — ответил посланец ткача.

Король стал читать дальше.

«Но, Ваше Величество, у Вас прекрасные дети, сыновья и дочери; Ваш старший сын даже без Фландрии все равно останется великим вельможей. А еще у Вас есть младшая дочь, а у нас — молодой сеньор, которого мы растим и лелеем, и он является наследником Фландрии, так что можно будет их поженить. Таким образом герцогство Фландрское навсегда останется за одним из Ваших детей».

«Ну что ж, метр Гергард Дени унаследовал ум Якоба ван Артевелде», — улыбнувшись, прошептал про себя Эдуард.

— Что я должен буду ответить, ваше величество? — спросил посланец.

— Вы ответите, мессир, что Эдуард Третий забудет зло и будет помнить только добро, — сказал король.

«Артевелде, действительно, был забыт, —  пишет г-н де Шатобриан, — подобно тому, как были преданы забвению все те, чья слава не основывалась ни на гении, ни на добродетели».

XIV

Однако фортуна, казалось, на время отвернулась от Эдуарда. Среди его сторонников и в его армии обнаружились измена и пораженчество.

Дело в том, что через посредство графа Блуаского Филипп предложил Иоанну Геннегаускому предоставить ему такие же доходы, какие тот имеет в Англии, если Иоанн пожелает стать союзником Франции. Иоанн Геннегауский провел молодость в Англии и любил Эдуарда. Поэтому он попросил время подумать. С того момента, когда, несмотря на свою дружбу с королем Англии, Иоанн погрузился в раздумья, появились надежды, что он примет предложения Филиппа. Кроме этого, граф Блуаский, зять Иоанна, торопил его через своего друга, сеньора Фланьоэля.

Но как раз в это время в английских владениях, принадлежавших Иоанну, возникли трудности, что положило конец его колебаниям и вынудило принять сторону Филиппа, достойно его вознаградившего.

Филипп сразу же повелел сеньорам, рыцарям и солдатам явиться в назначенный день в Орлеан и Бурж, ибо хотел послать своего старшего сына, герцога Нормандского, оттеснить англичан, вступивших под командованием графа Дерби в Гасконь.

Граф Эд из Бургундии и его сын граф Артуа из Булони явились к королю, приведя тысячу копейщиков. Затем пришли герцог Бурбонский и его брат, мессир Жак Бурбонский, граф Пентьеврский со своими людьми. Чуть позднее подошли граф Танкарвильский, дофин Овернский, граф Форезский, граф Даммартенский, граф Вандомский, сир де Куси, сир де Краон, сир де Сюлли, епископ Бове Жан де Мариньи, сир де Пьен, сир де Боже, мессир Жан де Шалон, сир де Руа, а также многочисленные бароны и рыцари, которые под Рождество 1345 года собрались в Орлеане или встали лагерем у стен Буржа и Тулузы.

Герцог Нормандский вместе со своими маршалами сиром де Монморанси и сиром де Сен-Венаном пошел на приступ замка Мирмон, захваченного англичанами; его оборонял гарнизон во главе с капитаном-англичанином и оруженосцем по имени Жан де Бристо; штурм был яростным, оборона — стойкой; но в штурме участвовал Людовик Испанский со своими генуэзцами, и англичане были вынуждены сдаться. Начался жестокий произвол, и множество пленных было предано смерти.

Оставив для охраны замка солдат, французы затем подошли к Вильфраншу.

Французы осадили город, где не было капитана, и быстро его взяли; после этого они пошли на Ангулем, не разрушив замка, в чем им вскоре пришлось раскаяться. Гарнизоном Ангулема командовал капитан Джон Норвич.

Когда граф Дерби узнал о катастрофах англичан и о глупости, совершенной победителями, оставившими в тылу замок, он послал в Вильфранш солдат, обещав, что придет к ним на подмогу, если в этом возникнет нужда. Потом он отправил в крепость Эгюйон Готье де Мони, Жана де Лилля и других, наказав им стойко держаться.

Сорок английских рыцарей и триста воинов в доспехах выступили в поход, взяв с собой припасы для ведения осады, которых хватило бы на полгода.

Лишь теперь герцог Нормандский понял свою ошибку, когда не разрушил замок в Вильфранше.

Это тревожило герцога тем сильнее, что ему не удавалось взять Ангулем, поэтому он приказал своим войскам расположиться вблизи города.

Сенешаль Бокера предложил герцогу раздобыть здесь провизию, с чем тот согласился. Сенешаль взял шестьсот солдат и отправился в Ансени — город, недавно сдавшийся англичанам. Подойдя к городу, сенешаль с отрядом всего в шестьдесят человек отбил стада у англичан; те бросились в погоню, но попали в засаду, устроенную французской армией. Хитрость эта удалась, ибо все шестьсот воинов вернулись назад, приведя герцогу Нормандскому большое количество пленных.

Тем временем Джон Норвич, понимая, что герцог не снимет осаду Ангулема, попросил перемирия на день Благовещения. Оно было предоставлено. Тогда капитан Джон Норвич на рассвете приказал своим людям взять оружие и вывел их из города; пробившись через лагерь французов, они отступили в Эгюйон, где их встретили с радостью.

После этого жители Ангулема на совете решили, что сдадутся герцогу Нормандскому. Он принял их милостиво, назначив в городе капитаном Жана де Вилье и оставив ему сотню наемников.

Затем герцог подошел к замку Дамазан, взял его, а весь гарнизон перебил. Капитаном в нем он назначил оруженосца из Боса, по прозвищу Кривой Милли. Из Дамазана герцог направился к Тонненсу и долго его осаждал.

Короче говоря, англичане сдались по соглашению, сохранив себе жизнь и имущество; жители перешли в подчинение герцогу Нормандскому, который, захватив находившийся под контролем англичан порт Сент-Мари, оставил там своих солдат и пошел на Эгюйон.

К стенам Эгюйона он привел стотысячную армию.

Дважды в день французы шли на приступ; осада продолжалась полгода.

Герцог приказал построить мост, чтобы преодолеть заполненный водой ров и приблизиться к стенам крепости. Триста плотников трудились днем и ночью. Когда мост был уже почти готов, защитники Эгюйона его разрушили.

Его начали возводить снова, но теперь французы так хорошо охраняли рабочих, что Готье де Мони и его солдаты не могли помешать достроить мост.

Каждую неделю французы отыскивали какой-нибудь новый способ, чтобы взять приступом замок Эгюйон. Однажды, возвращаясь с охоты за стадами скота, Шарль де Монморанси и Готье де Мони встретились. Обоим храбрым рыцарям представился прекрасный случай сразиться. Завязался бой. Французов было пятеро против одного, но защитники Эгюйона узнали об этой схватке и пришли на помощь своим; много французов погибло и попало в плен, а Монморанси бежал, бросив свои войска на произвол судьбы.

Это была одна из самых странных осад, подробности которых сохранила история; когда думаешь о тех работах, что приказал предпринять герцог Нормандский, приходишь в ужас.

Однако положение не могло оставаться неопределенным. Герцог предложил сто экю тому смельчаку, кто сможет первым ворваться на наружный подъемный мост у ворот замка. То, что должно было произойти, свершилось; французские солдаты толпой бросились на приступ: одни попадали в воду, а немало других было перебито защитниками Эгюйона.

Герцог велел построить некое подобие крытого моста, чтобы приблизиться к стенам крепости, но англичане соорудили «мартине», своеобразные орудия для метания камней, и стали бросать такие большие глыбы, что разрушили навес моста, а его пролет рухнул в воду, погубив много французов.

Французских рыцарей приводила в отчаяние продолжительность этой осады, но они не осмеливались предлагать ее снять, ибо слышали, как герцог объявил, что уйдет отсюда лишь по приказу своего отца. Тогда граф де Гинь, коннетабль Франции, и граф Танкарвильский на свой страх и риск решили поехать во Францию к Филиппу VI и поведать ему как о горестях, так и о мужестве его сына. Король пришел в восхищение от их слов и сказал, что, поскольку нельзя взять защитников Эгюйона силой, надо уморить их голодом.

Тем временем Эдуард, узнав, что его люди разбиты и терпят бедствие в замке Эгюйон, а граф Дерби не может прийти им на помощь, решил собрать мощную армию и идти в Гасконь.

В это время Годфруа д’Аркур, изгнанный из Франции, прибыл в Англию. Король и королева приняли его так же, как и графа Артуа, осыпали богатыми дарами; эта отличавшая их щедрость сделала д’Аркура верным и преданным союзником королевской четы.

Король сообщил Годфруа о принятом им решении идти в Гасконь на помощь графу Дерби, спросив, не согласится ли он отправиться с ним в этот поход.

— Ваше величество, я готов служить вам, — ответил Годфруа, — но если вы позволите, я дам вам один совет.

— Слушаю вас, мессир.

— Мне кажется, что сегодня граф Дерби не нуждается в вашей помощи, он достаточно отважный рыцарь, чтобы и впредь без нее обходиться. Позвольте, ваше величество, графу продолжать свое дело, а свое начните с другого конца. Герцога Нормандского сейчас нет в его владениях, воспользуйтесь этим, монсеньер, чтобы напасть на его землю.

— Превосходная мысль! Все будет сделано так, как вы считаете, мессир, — немного подумав, ответил король. — И да внемлет Бог вашему совету и даст нам исполнить его до конца!

— Значит, ваше величество, мы едем тотчас же, ибо я горю желанием узреть вашу победу.

— Нет, мессир, мы не уедем до тех пор, пока я не совершу паломничества, что я обязан сделать, ибо, если Богу так будет угодно и в этом походе со мной случится несчастье, я буду считать, что виной тому это забвение. Кстати, мне необходимо узнать, что произошло с ними обоими, — еле слышно прошептал король.

Наутро король повелел, чтобы в порт Хэнтон подошло большое количество боевых кораблей и грузовых судов.

Отовсюду он призвал к себе воинов и рыцарей, назначив отплытие на день святого Иоанна Крестителя, то есть 24 июня 1346 года.

После этого Эдуард III, оставшись наедине со своими воспоминаниями и опасениями, без свиты выехал в замок Уорк.

Эдуард уже не был тем молодым и пылким королем, каким мы видели его в начале нашего повествования. Если бы кто-нибудь увидел сейчас Эдуарда, то не узнал бы в нем изящного турнирного кавалера.

Политика и война покрыли бледностью его чело, придав глазам какую-то задумчивую пристальность. К тому же в эти минуты Эдуард, не знавший, какие впечатления его ждут, невольно опасался, что за линией горизонта, куда ему надо было устремиться, прячется горе.

С того дня, как он овладел спящей Аликс, Эдуард неотступно, каждодневно мечтал об этой женщине, а мимолетное обладание еще сильнее распалило его любовь.

Но ему больше не нужно было этой краденой любви, он жаждал в будущем обладать Аликс, а не безжизненной статуей, которая оказалась в его объятьях лишь благодаря приворотному зелью; теперь он хотел от Аликс подлинной страсти, искренних признаний, и бывали минуты, когда Эдуард отдал бы свое королевство Англия и прекрасное королевство Франция ради того, чтобы графиня, пусть на день, полюбила его, ради того, чтобы страсть хоть на миг вдохнула жизнь в ее прекрасное тело, чье великолепие он узрел, когда Аликс уснула.

В прошлом Эдуард считал, что эти внезапные желания, которые охватывали его, когда он касался платья графини, угаснут, если он овладеет этой женщиной, и мы знаем, каким средством он воспользовался. Но Бог вложил в сердце мужчины любовь, это божественное пламя, не для того чтобы оно гасло при первом прикосновении к плоти, и, повторяем, с тех пор как он овладел графиней, Эдуард мечтал лишь о том, как снова обладать ею. Правда, он понял, что графиня нужна ему вся, безраздельно, со всеми ее признаниями и душевными порывами, без чего его, наверное, испепелит внутренний огонь, разгоревшийся сильнее от первого обладания.

XV

Теперь он, оставшись наедине со своими мыслями, был далеко от королевского двора, где всегда пытался держать себя так, чтобы сердце его оставалось непроницаемым.

Вокруг простиралась необъятная равнина; свежий ветерок ласкал его лицо; Эдуард забыл, что он король, и стремился не вспоминать о том, что его не любят.

Мгновениями ему казалось, что его ждут там, куда он направляется, что он скромный школяр и нет у него другого счастья, кроме любви его подруги, что в отсутствие ревнивого мужа белая ручка откроет ему решетчатые ворота башни — темницы для владелицы замка, рая для любовника.

Так он и ехал, погрузившись в мечтания.

Очаровательное личико Аликс, отмеченное испугом, который для любимого мужчины представляется признанием в любви, почудилось ему, и ночь, способная озарить своим сиянием всю жизнь мужчины, ночь, исполненная тайн и очарований, привиделась королю.

Иногда Эдуард еще вспоминал, кто он такой и на встречу с кем едет. И тогда его охватывала смутная надежда на прощение.

«Женщина — странная загадка, — размышлял он. — Чем больше сил тратит она на то, чтобы скрывать свою любовь до того, как отдаться, тем легче раскрывает тайны души после того, как отдала вам свое тело. Может быть, Аликс меня любила, может быть, она не смела признаться в этом себе самой и со страхом скрывала от меня свою любовь; но теперь, когда она уже принадлежала мне, хотя и против своей воли, может быть, воспоминание обо мне занимает ее мысли, и, может быть, приехав в замок, я услышу признание во взаимной любви».

И воздух, вдыхаемый Эдуардом, казался ему наполненным новыми запахами и неведомыми ароматами.

Но в отдельные мгновения тайный страх закрадывался в сердце короля. Какую бы странную загадку ни являла собой женская душа, существуют женщины, которые становятся самими собой лишь на пути, какой указал им их ангел-хранитель, когда они вступали в жизнь, и которые умирают в тот день, когда повелительная сила уводит их с пути праведного; несмотря на свои грезы, Эдуард был вынужден изредка признаваться себе, что Аликс из числа именно таких женщин.

Опасения короля, которые он, воодушевляемый надеждой, отгонял от себя, преследовали его так неотступно, что иногда его даже охватывала дрожь.

И в эти минуты глаза одинокого путника видели все в ином свете.

Равнина, подобная его сердцу, уже казалась огромной пустыней; замок, куда он ехал, — руинами; имя, что он шептал, — именем умершей.

Греза уступала место страху, страх сменялся угрызениями совести, и Эдуард, вглядываясь в линию горизонта, словно вопрошал его, следует ли ехать вперед или вернуться назад и не лучше ли было бы по-прежнему испытывать неуверенность, чем столкнуться с действительностью.

Однако Эдуард продвигался вперед.

Когда он подъехал к замку Уорк, солнце уже два часа сияло на небе и замок, озаренный светом, выглядел совсем не таким мрачным, каким иногда Эдуард представлял себе его.

В ярких лучах солнца горели витражи, и природа, украшаемая одним из самых прекрасных дней лета, излучала радость.

Король невольно испытал большое облегчение от всего, что увидел.

Сердце столь боязливо, что ему почти всегда необходимы внешние предчувствия, и душа, которая иногда светлеет от окружающей ее безмятежности, едва примиряется с тем, что среди молодой, веющей теплом и благоуханной природы возможно горе.

Эдуард подъехал к воротам замка; они, как всегда, распахнулись перед ним.

Трепеща от страха, он спросил, может ли видеть графиню, и слуга, проведя его наверх, в один из покоев по соседству с комнатами Аликс, удалился.

Вскоре слуга вернулся и сказал:

— Ваше величество, графиня выйдет к вам через несколько минут.

Король сел.

Ничто здесь не изменилось — ни внутри, ни снаружи.

Прошло, наверное, минут десять, пока король ждал появления Аликс.

Она выглядела прекраснее, чем когда-либо, хотя была мертвенно-бледна, как мрамор.

Аликс была не в черном; наоборот, она надела пестрое летнее платье.

Эдуард отпрянул назад, видя, как Аликс приближается к нему, ибо она казалась скорее привидением, чем живой женщиной.

— Вы, ваше величество, пожаловали в этот замок?! — воскликнула графиня с улыбкой, от которой, казалось, отвыкли ее губы. — Знаете ли вы, что для меня это великая честь и удостоиться ее я совсем не ожидала?

— Аликс, я ухожу в один из тех походов, откуда король может не вернуться, — ответил Эдуард, — и перед отъездом хотел увидеть вас в последний раз.

— Именно, в последний! Вы правы, ваше величество, говоря эти слова, — сказала Аликс, устремив глаза в небо. — Ведь если люди расстаются, кто знает, встретятся ли они вновь когда-нибудь?

И графиня, поднеся руку ко лбу, словно почувствовав острую боль, скорее упала, нежели села в кресло, стоявшее рядом с королем.

— Почему вы говорите со мной в таком горьком тоне? — спросил Эдуард. — Бог дарует вам еще долгие годы, графиня, вы молоды, красивы, и вас не окружают препятствия, кои подстерегают жизнь короля.

— Вы так думаете, ваше величество?

— Особенно, когда вас, Аликс, любит молодой, знатный и могущественный мужчина.

— Граф Солсбери никогда не вернется сюда, ваше величество.

— Я говорю не о графе, Аликс, вам прекрасно это известно.

— Тогда о ком же, государь?

— О человеке, любящем вас…

— До такой степени, что его терзают угрызения совести, не правда ли, ваше величество? Именно это вы хотите сказать.

— Послушайте, Аликс, — сказал король, подойдя к графине и взяв ее холодную как лед руку, которую Аликс отрешенно подала ему. — Когда я был вдали от вас, жило только мое тело, душа моя оставалась здесь! О, поверьте, как печальна и пуста слава короля, если рядом с ним, чтобы разделить ее, нет сердца, что он избрал и любит! В этом случае слава обременительнее самых тяжких нош, ибо она никчемна. Да, я тосковал по вас, Аликс, но эта тоска может преобразиться в вечное блаженство, если вы скажете хоть одно слово. Разве Бог поставил бы вас, такую прекрасную, рядом со мной, разве он вложил бы мне в сердце эту неиссякаемую любовь, если б он не желал соединить нас? Чем я провинился перед Богом, что он отказывает мне в радости, без которой моя жизнь только жалкое прозябание? Что с вами, Аликс? Вы побледнели.

— Я слушаю вас, ваше величество. Наступает время, когда мы способны выслушать все.

— Скажите мне Аликс, что вы прощаете меня за то, в чем обвиняли несколько минут назад.

— Приходит час, ваше величество, когда мы прощаем все.

— Что вы хотите сказать? — вскричал король, напуганный бледностью графини и тоном, каким она произнесла последние слова.

— Я хочу сказать, ваше величество, что только Бог властен сделать меня счастливой, но он этого не пожелал, вот и все.

— Аликс, нет столь великого страдания, которое бы не забылось.

— Ваше величество, душа, понимающая бесконечную любовь, принимает и вечные страдания.

— Но, Аликс, ведь ваш траур завершился.

— Что вам говорит об этом?

— Платье на вас.

— О государь, как мало знает о страданиях ваша душа, если вы доверяетесь траурной одежде, даже не обращая внимания на бледность лица и не стремясь разглядеть раны сердца!

— Но почему вы в этом платье?

— Потому, ваше величество, что я не хотела огорчать слишком заметным трауром милостивого короля, удостоившего меня своим визитом, а также не желала оставлять после себя слишком глубокие сожаления в памяти человека, ради каприза разбившего мою жизнь.

— Аликс!

— Когда вы уедете, ваше величество, я снова облачусь в траур и, клянусь вам, теперь уже навеки.

— А если вернется граф? — спросил король.

— Он не вернется, государь.

И встав, графиня, совсем обессиленная, подошла к столу, налила воды в золотой кубок и жадно выпила.

— Вы больны, графиня, — сказал Эдуард, тоже встав; его почти пугало возбуждение Аликс.

— Нет, ваше величество, — ответила она, снова садясь в кресло, — я готова и дальше слушать вас.

Тут король бросился к ногам Аликс и, взяв ее руки в свои, сказал:

— Вы должны меня простить, Аликс, хотя бы за те страдания, что я претерпел. Поверьте, в этом мире для вас еще возможно счастье, и я хочу, чтобы этим счастьем вы были обязаны мне. Вы покинете этот мрачный замок, полный горестных воспоминаний и унылых призраков, вы вернетесь ко двору прекраснее, чем когда-либо, и будете вызывать всеобщую зависть. Если бы вы знали, Аликс, если бы знали, — тихим голосом продолжал король, — какие сны наполняли мои ночи после моего последнего приезда в этот замок. Ничто не может помешать тому, чтобы вы были моей. И, поскольку я, чтобы овладеть вами, совершил почти преступление, вы должны понять, как далеко может зайти моя любовь. Аликс, станьте снова моей, и у вас будет все, что может дать король, все, чего душа может желать в этом мире. Ваша власть будет так же безгранична, как и моя любовь, вашему богатству, как и вашей красоте, не будет равных. Или же, Аликс, вы предпочитаете, чтобы я бросил все — начатые труды, честолюбивые стремления, будущее? Или вам угодно, чтобы король Англии стал просто Эдуардом, уединился с вами в каком-нибудь отдаленном замке, затерянном в пустынном краю, и мы остались бы наедине с Богом? Я готов, Аликс, сделать все, что вы пожелаете. Приказывайте!

— Хорошо, ваше величество, — отвечала Аликс, и улыбка ее лучилась какой-то небесной кротостью, — я вас прощаю, ибо, наверное, вы любите меня и, если бы вы знали, что ваша любовь убьет меня, вы, наверное, не сделали бы того, что сделали. Вы предлагаете мне блага, — ослабевшим голосом продолжала она, — обладать которыми была бы счастлива и горда другая женщина, но они так ничтожны в сравнении с благами вечности, к каким отныне устремлена моя душа! Вместо них обещайте мне сделать то, о чем я вас попрошу.

— Я вас слушаю, Аликс.

— Ваше величество, может быть когда-нибудь вам доведется увидеть графа Солсбери. Обещайте мне при встрече сказать ему, что я умерла потому, что он не простил мне греха, виновником которого были только вы. Вы скажете, ваше величество, что видели меня при смерти, что умерла я, благословляя его и моля за него Бога.

От боли утомленная Аликс закрыла глаза.

— Что все это значит? — прошептал король. — Вы не должны умереть! Вы, Аликс, вы… та, что я люблю! Вы в бреду. Во имя Неба, Аликс, скажите, что с вами!

Графиня встрепенулась и, взяв руку короля, сказала:

— Ваше величество, дайте мне вашу руку, чтобы я смогла подойти к окну. Я хочу в последний раз увидеть, как Бог озаряет землю своей улыбкой.

Король невольно послушался, и Аликс — рука ее была холодна, а по телу вдруг пробежала дрожь — облокотилась на подоконник раскрытого окна, откуда открывался вид на бескрайнюю равнину, покрытую цветами и источавшую теплое благоухание земли.

— Кто мог бы, ваше величество, предсказать мне в тот день, когда я давала обет верности тому, кого любила, что вскоре после свершения обета я умру, покинутая моим супругом, но опираясь на руку человека, который довел меня до смерти?

— Аликс, вы приводите меня в ужас вашими словами о смерти. Скажите мне, что вы хотите мучить меня, но не говорите больше, что вы должны умереть.

— Через час я буду мертва, ваше величество.

— Вы?

— Да.

— На помощь! — вскричал король.

— Успокойтесь, это ни к чему! Не оставляйте меня, государь, вы не успеете вернуться, как я уже умру, а мне еще надо кое-что вам сказать.

Король упал на колени.

— Боже! Господь мой! Спаси ее и прости меня! — молил он.

— Когда вы приехали, — продолжала Аликс, подав королю знак подняться, — я сняла траурные одежды и надела этот праздничный наряд. Я видела, что вы едете, ибо уже много дней смотрю из окна на дорогу, ведущую к замку. И тут, потому что мною еще владели человеческие чувства, я захотела одарить вашу жизнь вечным сожалением о моей смерти. Я приняла яд, ваше величество, и сказала себе: «Я умру, проклиная его, и он будет страдать теми страданиями, что претерпела я».

— Ради всего святого, — воскликнул Эдуард, — позвольте мне спасти вас, и клянусь, что я забуду навсегда ваше имя, если надо, заточу себя в монастыре, но живите, не умирайте!

Растерянный король обливал слезами похолодевшие руки графини.

— Это ни к чему, — повторила Аликс, — я должна умереть, и, кстати, времени больше не осталось. К тому же я не буду проклинать вас, государь, ведь я уже сказала, что прощаю вас. Смерть выглядит страшной лишь для тех, кого что-то страшит в загробной жизни. Но я не боюсь ничего. Я умираю, чтобы очиститься от чужого греха, и жизнь моя уйдет с земли в вечность столь же легко, как в сумерках свет сливается с темнотой. Смотрите, все улыбается вокруг нас, и уверяю вас, что никогда я не была столь спокойна, как в эту минуту. Поэтому ничего не бойтесь, ваше величество, с ненавистью я покончила. Моя душа, что вознесется к Богу, уже настолько отрешилась от земных уз, что теперь я вижу в вас не человека, меня погубившего, а друга, что поддерживает меня в мгновения смерти. Мне вас жаль, ваше величество, ибо, когда я умру, вы будете страдать и долго терзаться угрызениями совести, от которых мне хотелось бы вас избавить. Вы любили меня, ваше величество, но ваша любовь вас ослепила, заставила забыть о том, что бывает любовь, убивающая тех, на кого она обращена: так, слишком жаркое солнце убило бы наши северные цветы. В одно мгновение вы разбили две жизни, такие счастливые, что можно было бы подумать, будто Бог создал их с сожалением, считая несправедливым одарить огромным счастьем лишь два создания, тогда как много других Божьих существ страдает. Вы ошиблись, ваше величество, вот в чем дело. Но все-таки я могла бы вас полюбить. Вы молоды, благородны и могущественны, и могло бы случиться так, что вас я встретила бы раньше, чем графа. Почему Бог этого не сделал? Возможно, потому, что хотел дополнить мою жизнь мученичеством, и потому, что призвал вас к более славной судьбе.


Аликс говорила таким нежным и таким трогательным голосом, что Эдуард, запрокинув голову и прикрыв рукою глаза, плакал навзрыд.

— Будьте мужественны, ваше величество, — немного помолчав, сказала Аликс. — Смотрите, в какой чудесный день Бог призывает меня к себе. Мне даже не придется страдать, видя, как это дивное солнце погаснет за холмом; чьи глаза сомкнутся прежде, чем оно закатится, и я буду жить в краю, где нет теней и ночей. А вы, ваше величество, отправитесь одерживать новые победы; вы, конечно, присоедините к Англии новое королевство и прикажете убить еще несколько тысяч людей. История отведет вам много места на своих страницах, ваше величество, и, наверное, мое имя перейдет в потомство, озаренное отблеском любви, которую вы испытывали ко мне; тогда люди будут удивляться, что такая скромная женщина умерла, но не приняла любви великого завоевателя. Странная вещь жизнь, когда смотришь на нее с той точки, откуда теперь смотрю на нее я! Скажите мне, ваше величество, вы действительно любили меня? — спросила Аликс, устремив на короля исполненный нежности взгляд.

— Неужели вы сомневаетесь в этом? — рыдая, ответил Эдуард.

— И вы сделали бы ради меня все, что сейчас мне обещали?

— Все, клянусь вам.

— Какая слава ждет меня в будущем! — воскликнула графиня. — Но почему же случилось так, что я не полюбила вас?

XVI

— Я должна позвать священника, потому что смерть приближается, — продолжала графиня, — но предпочитаю, чтобы только вы, ваше величество, выслушали мою исповедь. Священник не сможет сказать больше того, о чем в эти мгновения говорит мне Бог, а я не смогу сказать священнику ничего другого, кроме того, что можете услышать вы. Неужели Богу, чтобы поверить в наше раскаяние, необходимо, чтобы мы вверяли это раскаяние в руки одного из его служителей? Или же исповедь — это лишь приготовление к смирению перед ним?

— Если бы вы знали, Аликс, какую боль причиняет мне ваше спокойствие! — возразил король. — Я предпочел бы ваш гнев и ваше проклятие. Когда я думаю, что из-за моей роковой любви гибнет ваша счастливая жизнь, я спрашиваю себя, не следует ли мне разбить голову о стену или, по крайней мере, доставить себе радость не видеть вашей смерти, уйдя из жизни раньше вас.

— Нет, ваше величество, живите, ваша смерть будет преступлением, ибо слишком много судеб и интересов зависят от вашей жизни; вам не дано посягнуть на свою жизнь, а меня больше ничто не удерживает на земле. Буду я жива или умру, всем это безразлично, поэтому столь спокойны последние мои минуты. Настал час возвращать взятое, ваше величество, и я должна вернуть вам одну вещь, которую вы дали мне и которую вы сохраните в память обо мне.

Аликс подошла к столу, где стояла золотая, пышно украшенная шкатулка; она открыла ее и достала оттуда разные украшения.

— Драгоценности, украшения — жалкие безделушки бренного мира, о как я презираю вас сейчас, вас, что я так обожала, когда вы делали меня красивой ради того, кого я любила!

И Аликс стала беспорядочно выбрасывать на стол из коробочек жемчуга и бриллианты; она что-то искала в шкатулке и, наконец, нашла. Показывая королю перстень с изумрудами, она спросила:

— Вы помните этот перстень, ваше величество?

— Да, — ответил король, погруженный в свои мысли.

— А того, кому вы его дали?

Король утвердительно кивнул головой, ибо волнение, вызванное этим воспоминанием, мешало ему говорить.

— Бедный Уильям! — прошептала графиня. — Он тоже меня любил, но теперь спит в могиле. Его последними словами был совет. Он предчувствовал, ваше величество, что ваша любовь принесет мне горе, и предупреждал, чтобы я опасалась вас. Никогда у мужчины не было более чистых помыслов о любви, нежели у него; никогда мужчина не страдал больше, чем он, при мысли, что, умирая, он лишает поддержки ту, кого защищал до последнего дня. Он любил меня так, что я стыдилась своего счастья, когда он был рядом со мной. Меня, ваше величество, любили трое мужчин: Уильям, граф и вы; двоим из них я уже принесла несчастье. Уильям умер, и кто знает, что стало с графом? Возьмите перстень, ваше величество, и да будет Богу угодно, чтобы он стал вашим талисманом! Ну а теперь, — еле слышно сказала Аликс, слабевшая с каждой минутой, — я пойду в молельню, чтобы немного побеседовать о прошлом с Богом, потом на моем ложе буду ждать прихода смерти. Тогда, ваше величество, если вид умирающей не слишком испугает вас, вы сможете войти ко мне в комнату, чтобы увидеть меня в последний раз.

С этими словами графиня, шатаясь, открыла дверь в молельню и ушла.

Король, оставшись один, опустился на колени и долго молился.

Едва он поднялся, как вошла камеристка графини и сказала, что госпожа ждет его в своей комнате.

Аликс, одетая в белое, покоилась на своей постели, откуда сквозь открытое окно она могла видеть пейзаж, которым несколько минут назад любовалась вместе с королем.

— Прощайте, ваше величество, — сказала она, — наступает смерть, и я тяжко страдаю.

Лицо графини, действительно, исказили первые судороги агонии.

Король уже не мог ни плакать, ни говорить.

Он встал на колени на ступени, ведущие к постели, и припал губами к руке графини, бессильно свисавшей с ее ложа.

— Кто бы мог сказать, что я умру такой молодой и вдали от того, кого любила? — прошептала она.

— Умоляю вас, графиня, не проклинайте меня! — заклинал король. — Сколь бы ни были велики ваши муки, я страдаю гораздо сильнее.

Дыхание Аликс участилось; жизнь, что еще билась в ней, сделала резкое усилие, после чего графиня с тусклыми глазами и зловеще-бледным лицом застыла в неподвижности, которую можно было бы принять за смерть, если бы не слышалось, как прерывистое дыхание приоткрывает побелевшие губы умирающей.

Так прошел час, ставший часом скорби.

Аликс страдала только телом, а ее душа, что еще дышала на устах, казалось, каждое мгновение была готова отлететь в небеса.

Король, подавленный горем и воспоминаниями, выглядел мрачнее и отчаяннее, чем больной, перед кем раскладывают инструменты для мучительной операции.

Наконец Аликс в последний раз произнесла имя своего мужа, сжала руку короля и испустила дух.

Но смерть не исказила черты ее лица, оно, наоборот, утратило последние следы предсмертных мук; ее рот приоткрылся, словно драгоценный сосуд, из которого вылетел последний аромат, а бледность щек, гармонирующая с белым платьем, придавала Аликс вид мертвой невесты, отправляющейся на обручение к Богу.

Бог, без сомнения, внял ее молитве, ибо лицо ее озарила полная безмятежность. Аликс оставалась такой прекрасной, что казалось, будто душа ее отправилась к Богу только вестницей чего-то, и что тело ждет, готовое принять ее снова, после исполнения некоей таинственной миссии. И так она была прекрасна, что Эдуард никак не мог на нее наглядеться и не верил, что эти уста, на которых он столько раз видел улыбку, уже не раскроются в вечной улыбке.

Яркие лучи солнца заливали комнату, освещая белое и девственно-чистое ложе умершей. В парке распевали птицы, как будто душа Аликс, отлетая к небу, разбудила уснувший хор их голосов.

Король вышел из комнаты, спустился в сад и нарвал огромные охапки цветов. Потом он снова поднялся наверх.

Когда он вошел в комнату, ему почти почудилось, будто она сейчас с ним заговорит. Но ничто не изменилось, и лишь беглые тени от дрожащих листьев деревьев по-прежнему играли на невозмутимом лице прекрасной покойницы.

Король снова опустился на колени и, положив на ложе сорванные им цветы, сказал:

— Ангел, прими эти лилии и розы; они менее чисты и белы, чем твоя душа, душа, в которой я хотел бы заточить мою любовь и найти прибежище моему сердцу, прими благоговейное приношение вечного моего отчаяния.

Потом Эдуард, склонившись над ложем Аликс, запечатлел на ее лбу прощальный поцелуй и, взяв колокольчик, громко позвонил.

Появился слуга.

— Графиня Солсбери скончалась, — объявил король и ушел, повергнув в изумление всю прислугу замка.

Король не пожелал уехать и остался на похоронах любимой женщины. Он вернулся в покои, что занимал много раз, когда граф еще жил в замке.

Солнце, которое Аликс больше не приведется видеть, скрылось за горизонт, и, поскольку она всегда выражала желание покоиться на холме, что высился над замком, один из прежних служителей короля отправился за могильщиками.

Вечером в замок вошли трое мужчин.

Король слышал их шаги и, выйдя в коридор, подошел к двери комнаты, за которой покоилась умершая.

Тело Аликс покрыли саваном; лицо ее скрывала белая вуаль, доходившая до самых ног.

Один из трех мужчин вошел в комнату, сделав остальным знак удалиться.

Тот, кто остался в комнате усопшей (Эдуард следил за каждым его движением), подошел к ложу.

Он приподнял саван, укрывавший Аликс, и, опустившись на колени, прочитал молитву, после чего поцеловал покойницу в лоб.

— Да падет позор и проклятие на твоего убийцу! — шептал этот человек. — Мир и прощение твоей душе, несчастная мученица!

Услышав этот голос, король вздрогнул.

Человек стоял спиной к двери и, следовательно, к царственному зрителю этой сцены.

Когда тот, кто проник в замок под видом могильщика, снова прикрыл саваном тело графини и вышел из комнаты, Эдуард, по-прежнему прячущийся за дверью, прошептал, увидев его лицо:

— Граф!

Граф был совсем не тот, каким его знал король; никто не узнал бы его в этом мрачном человеке с поседевшими волосами, впалыми щеками и длинной бородой.

Король закрыл руками глаза, как делает человек, думающий, что он еще под властью сна, а когда открыл их снова, призрак уже исчез.

Тут в комнату Аликс вошли другие могильщики.

Король последовал за ними.

— Где ваш товарищ? — спросил он.

— Он ушел, — ответил один из них.

— И не вернется?

— Нет.

— Кто этот человек? Тоже могильщик?

— Не думаю.

— Тогда почему он пришел вместе с вами?

— Уже давно он бродит по округе, а сегодня, когда узнал, что графиня умерла, пришел ко мне и предложил помочь при погребении. Он сунул мне горсть золотых монет, и я подумал, что не должен отказывать ему в этой просьбе.

— Ладно, — сказал король. — И где он теперь?

— Я не знаю.

Король подбежал к окну и при свете луны увидел тень, отдалявшуюся от замка; она остановилась на несколько мгновений, чтобы оглянуться, и скрылась в ночи.

— Это был он, — прошептал король.

И в глубоком раздумье пошел к себе в покои.

Переступая порог, король услышал первые удары молотка могильщика: это заколачивали гроб графини.

XVII

На следующий день, на рассвете, начались похороны.

Вспомните похороны Офелии в «Гамлете», и перед вами предстанет картина погребения Аликс.

Останки благочестивой молодой женщины были зарыты в парке замка, в той стороне, что смотрела на восходящее солнце.

Потом могилу, осененную молитвами, засыпали цветами и залили слезами.

Король присутствовал на этой горестной церемонии и по ее окончании уехал в Лондон.

Нам нет необходимости описывать все, что происходило в его душе.

Поскольку он нуждался в том, чтобы отвлечься от своего горя, первым словом, сказанным им по приезде в Лондон было слово:

— Выступаем.

Эдуард не опоздал на условленную встречу. В день святого Иоанна Крестителя он двинулся в путь, простившись с королевой — несчастной женщиной: оказавшись между любовными увлечениями короля и его завоеваниями, она, казалось, навсегда была выброшена из сердца мужа.

Он доверил супругу попечению графа Кента, своего кузена, а блюстителями английского королевства назначил лордов Перси и Невила совместно с епископами Кентерберийским и Йоркским, кои, вероятно, составляли совет при принце Лайонеле, коему его отец с 25 июня вручил власть над всей Англией.

Но сколь бы значительным ни был этот поход, в стране оставалось достаточно славных людей, замечает Фруассар, чтобы опекать и защищать ее, если это потребуется.

Король приехал в Хэнтон, как было условлено, и ждал там попутного ветра, чтобы выйти в открытое море.

Кстати, великолепное это должно было быть зрелище — отплытие английского флота, который, словно туча стервятников, устремлялся к берегам Франции.

Действительно, если верить Фруассару (его обвиняли в том, что он преувеличил силы короля), Эдуард III вез с собой шесть тысяч ирландцев, двенадцать тысяч валлийцев, четыре тысячи рыцарей и десять тысяч лучников; но Найтон утверждает, будучи, однако, не в состоянии этого доказать, что число людей, сопровождавших короля, намного превосходило приведенное нами; Найтон называет тысячу двести больших кораблей, перевозящих армию Эдуарда, и шестьсот малых судов, предназначенных для транспортировки грузов.

Второго июля король поднялся на корабль.

Принц Уэльский и мессир Годфруа д’Аркур тоже взошли на королевский корабль.

За ними следовали: граф Херфорд, граф Норентон, граф Орендель, граф Корнуолл, граф Уорик, граф Хортидон, граф Суффолк, граф Аскфорт.

Среди баронов были: мессир Джон Мортимер, ставший позднее графом Ла Марч; мессир Жан, мессир Людовик, мессир Руайе де Бошан, мессир Реньо Кобхэм, мессир Монтбрей; сэр Рос, сэр Ласси, сэр Феллетон, сэр Брастон, сэр Муллетон, сэр Уэр, сэр Манн, сэр Бассет, сэр Берклер, сэр Уибб и другие.

Прибавьте к ним бакалавров Джона Чандоса, Вильгельма Фиц-Уоррена, Питера и Джона Додли, Роджера Уетвэйла, Бартелеми Бруи, Ричарда Пенбриджа.

Из иностранцев на корабле находились мессир Ульфарт из Гистеля и несколько германских рыцарей, чьи имена не дошли до нас.

Эдуард по-прежнему был чем-то озабочен и ночью не сводил глаз с оставшегося позади горизонта, мрачного, как его мысли, и не приносящего королю никакого утешения.

Тогда Годфруа д’Аркур, не знавший о том, что заботит короля, и боявшийся, что его грусть объясняется теми опасениями, какие внушает ему исход совета, данного им королю, подошел к Эдуарду и сказал:

— Не тревожьтесь, ваше величество. Страна Нормандия — одна из самых красивых на земле, и я ручаюсь вам головой, что вы беспрепятственно высадитесь на берег. Тех, кто придет к вам, не надо будет опасаться, ибо эти люди никогда не брали в руки оружия. А цвет нормандского рыцарства в этот час находится вместе со своим герцогом под Эгюйоном. Вы найдете в Нормандии богатые города и зажиточные фермы, где вашим людям будет так хорошо, что они будут вспоминать об этом даже через двадцать лет.

— Я уверен, мессир, что вы могли дать мне только добрый совет, — ответил король, — поэтому печалит меня не будущее, а прошлое. Да пошлет мне Бог много славы и трудов, чтобы стерся из памяти моей тот день, воспоминание о котором испепеляет мои мысли!

И король снова глубоко задумался, и ни Годфруа д’Аркур, ни принц Уэльский не могли развеять его грусти.

Однако на горизонте начали вырисовываться берега Нормандии, напомнив Эдуарду о том, что ему предстоит исполнить великую миссию и что он, отвечая за жизнь тех, кто его сопровождал, должен предать забвению прошлое и думать лишь о спасении своих спутников и успехе собственных замыслов.

И тогда — так велика была власть этого человека над собой, — начиная с этой минуты он снова стал тем королем, которого мы знаем, и, казалось, полностью порвал с повседневной жизнью и человеческими чувствами.

У Эдуарда было холодное, как у северного орла, сердце.

Он, в самом деле, не пожелал никому доверить управление своим кораблем и стал сам себе адмиралом.

Похоже, что его хранил Бог, ибо он без происшествий вошел 12 июля в Хауг-Сент-Уэст.

Король Франции слышал о том, что Эдуард III собрал большую армию, и знал, что тот отплыл в Нормандию. Но ему было совершенно неизвестно о цели этого похода, и он ни на миг не догадывался, что же происходит.

Никаких мер принято не было, потому жители Котантена, напуганные всем увиденным, послали к Филиппу VI гонцов, поспешно прибывших в Париж.

Как только Филипп узнал о высадке англичан в Нормандии, он вызвал к себе коннетабля, графа де Гиня, и графа Танкарвильского, недавно приехавших из Эгюйона, и повелел им как можно быстрее отправиться в город Кан, чтобы защищать его от англичан.

Те, кого призвал к себе король, восприняли с радостью эту миссию и, мчась верхом без остановок, прибыли в Кан, где были встречены как спасители горожанами и беженцами. Они раздали оружие всем, кто находился в городе, и стали ждать врага.

Король Эдуард, высаживаясь в Хауге, в ту минуту, когда уже собрался ступить на землю, поскользнулся и упал так сильно, что у него носом пошла кровь. Рыцари, окружавшие его, подошли к нему и посоветовали:

— Ваше величество, возвращайтесь на корабль и весь день не сходите на берег, ибо это падение — дурной знак для вас.

Но король, вытирая лицо, сразу же с улыбкой возразил:

— Совсем наоборот, вы сами видите, как притягивает меня земля.

Всех обрадовал этот ответ и истолкование сего происшествия.

После этого англичане занимались лишь разгрузкой судов, доставкой на берег лошадей и вооружения.

Король, назначив маршалами Годфруа д’Аркура и графа Уорика, а коннетаблем графа Оренделя, приказал графу Хостидону оставаться на королевском корабле с сотней рыцарей и четырьмя сотнями лучников.

После этого на совете стали обсуждать, какими путями армия будет занимать Нормандию.

Было решено, что оба новых маршала и коннетабль разделят свои войска на три боевых корпуса: одна часть войска пойдет направо по берегу моря, другая часть — налево, тоже по берегу, тогда как король и его сын принц Уэльский направятся в глубь страны.

Три группы войск выступили в поход в условленном порядке.

Граф Хостидон, захватывая в море все французские суда, большие и малые, увозил их с собой; на берегу рыцари и лучники грабили и жгли все, что попадалось по пути.

Так они подошли к порту Барфлёр, жители которого при приближении англичан разбежались, оставив им много золота, денег и драгоценностей. Армия продолжала продвигаться вперед, но была она подобна не войску, а пожару; были разграблены и разрушены Шербур, Монбур, Валонь, а также немало других городов: перечислять их пришлось бы слишком долго.

Тем временем часть английской армии снова погрузилась на суда и высадилась на берег лишь у города Карантана, сдавшегося после недолгой осады, получив от англичан обещание, что его жителям будет сохранена жизнь.

Захватив Карантан, англичане, убедившись, что не могут оставить в нем гарнизона, сожгли город и увезли жителей, сдавшихся им на милость, на свои корабли, где карантанцы присоединились к жителям Арфлёра, не успевшим разбежаться и тоже силой уведенным англичанами.

Король Англии, послав вперед своих маршалов графа Уорика и мессира Реньо Кобхэма, как мы уже знаем, выехал из Хауг-Сент-Уэста, назначив главнокомандующим английской армией Годфруа д’Аркура, и поступил весьма разумно, ибо французский рыцарь лучше кого-либо другого знал в Нормандии все входы и выходы; к тому же он, подобно Роберу Артуа, хотел отомстить за себя Филиппу VI и никто, кроме него, не знал, где Франции можно нанести самый чувствительный удар.

Поэтому он с пятьюстами рыцарями в полных доспехах и двумя сотнями лучников в звании маршала пошел вслед за королем.

Он разграбил и пожег все на семь льё в округе, пригнав в лагерь Эдуарда III захваченных лошадей и стада великолепных быков; но он не сумел доставить английскому королю несметные богатства, которые награбили, но оставили себе его солдаты.

Каждый вечер Годфруа д’Аркур возвращался туда, где, по его сведениям, располагался на постой Эдуард III, a если он отсутствовал два дня, значит, край оказался богаче и грабить его надо было дольше.

Тем временем король продвигался к Сен-Ло в Котантене; но, не дойдя до города, он разбил лагерь на реке Вир, поджидая идущие берегом моря войска: он хотел с ними соединиться, чтобы продолжить поход.

XVIII

Теперь мы вступили в череду событий и поражений, которые, кажется, должны были обескровить Францию, окончательно отдав ее в рабство Англии.

Но, как мы уже спрашивали в другой книге по поводу непрерывной борьбы этих двух великих держав, что в течение пяти веков вели единоборство: чем объяснить прилив, на протяжении пяти столетий приносящий к нам англичан и неизменно уносящий их обратно на остров? Не тем ли, что в равновесии миров Англия олицетворяет силу, а Франция — мысль? И не тем ли, что это вечное противоборство, эта бесконечная схватка представляет собой не что иное, как борьбу Иакова с ангелом, боровшихся всю ночь — лоб в лоб, бок в бок, колено в колено — до самого рассвета? Трижды оказывался Иаков на земле, но трижды восставал, и, оставшись непобежденным, стал отцом двенадцати колен народа Израильского, что распространился по свету.

В древности по обеим берегам Средиземного моря жили два народа, олицетворяемые двумя городами: они смотрели друг на друга так же, как смотрят друг на друга через пролив Франция и Англия. Этими городами были Рим и Карфаген; в ту эпоху в глазах всего мира они воплощали только две материальные идеи: Карфаген — торговлю, Рим — сельское хозяйство; Карфаген — корабль, Рим — плуг.

После Требии, Канн и Тразименского озера — этих римских Креси, Пуатье и Ватерлоо — Карфаген был уничтожен в битве при Заме, и победоносный плуг сровнял с землей город Дидоны, и соль была брошена в борозды, проложенные плугом, и адские проклятия обрушились бы на голову любого, кто попытался бы вновь отстроить то, что было уничтожено.

Почему же пал Карфаген, а не Рим? Неужели Сципион был более велик, чем Ганнибал? Нет, как и при Ватерлоо, победителя полностью покрыла тень побежденного.

На стороне Рима была мысль, он нес в плодоносном чреве своем слово Христа, то есть мировую цивилизацию. Рим был подобен маяку: он был столь же необходим векам минувшим, сколь необходима Франция векам нынешним.

Вот почему Франция воспряла с полей сражений при Креси, Азенкуре, Пуатье и Ватерлоо.

Вот почему Франция не пошла на дно в Абукире и Трафальгаре.

Католическая Франция — это Рим, а протестантская Англия — всего лишь Карфаген. Англия может исчезнуть с поверхности земли, и полмира, над которым она господствует, встретит это рукоплесканиями.

Если же свет, что сверкает в руках Франции — будь то лампа или факел, — померкнет, то весь мир испустит в потемках великий вопль агонии и отчаяния.

Теперь, в ожидании результатов будущего, мы снова вернемся к рассказу о событиях прошлого.

Когда король Франции узнал, как безжалостно англичане грабят и жгут его прекрасный край Нормандию и каким образом Эдуард проник в Котантен, он поклялся, что англичане не вернутся назад, будут разбиты и дорого заплатят за причиненные ему огорчения.

Поэтому он срочно разослал письма всем, кого мог призвать на помощь. Прежде всего он обратился к королю Богемскому (он очень любил его и пользовался взаимностью), к мессиру Карлу Богемскому, его сыну, что уже звался королем германским и прибавил к собственному гербу имперский герб.

Король Франции очень настойчиво просил их присоединиться к нему, чтобы вместе пойти на англичан, опустошавших его страну.

Эти двое пришли и привели собранных ими рыцарей.

Потом на помощь королю Франции подошли граф Сомский, граф Фландрский, граф Гийом Намюрский и мессир Иоанн Геннегауский, на дочери которого женился Людовик Блуаский.

Но пока Филипп рассылал свои послания, а люди, желавшие ему помочь, собирали войска, Эдуард продолжал одерживать победы в Котантене и Нормандии.

Правда, Эдуард продвигался очень медленно, ибо край был столь богат, что король Англии сожалел бы потом, что не все разграбил; продвигаясь не спеша, он захватывал больше добычи.

Изумление и ужас нормандцев было странно видеть, потому что до сего времени они никогда по-настоящему не воевали и не сражались; они не желали защищаться и спасались бегством, оставляя врагу свои битком набитые амбары.

Вследствие этого Сен-Ло, где было восемь или девять тысяч жителей, был захвачен и разграблен.

«Не найдется человека, который мог бы поверить, даже Представить себе то великое количество добра, что взяли тут англичане, —  пишет Фруассар, — и великое изобилие сукна, что они нашли в городе».

К несчастью, англичане не знали, кому продать эти сукна, так что все эти богатства были потеряны для одних, не принеся выгоды другим.

Между тем Эдуард подходил к городу Кан, который, в отличие от других, не намерен был сдаваться. Кроме того, что гарнизоном города командовал доблестный и храбрый нормандский рыцарь, по имени мессир Робер де Вариньи, мы напомним, что на защиту Кана король Франции послал графа де Гиня и графа Танкарвильского.

В то время Кан был одним из крупных городов Франции; в нем было без счета лавок и товаров, очень много благородных дам и красивых церквей.

Особенно славился Кан двумя большими монастырями ордена святого Бенедикта — мужским и женским, располагавшимися в разных концах города.

Замок, где стоял гарнизон в три тысячи генуэзцев, был одним из красивейших и мощно укрепленных замков Нормандии.

Наконец, со всех точек зрения город был достоин того, чтобы вызвать вожделение Эдуарда, который ради Кана пренебрег городом Кутанс.

Король Англии разбил лагерь в двух льё от Кана; видя это, коннетабль Франции и другие съехавшиеся в город сеньоры вместе с горожанами — им предварительно раздали оружие — собрались на совет, чтобы обсудить, как они будут выдерживать осаду.

В итоге было решено, что никто не покинет город, что сеньоры и горожане, аристократы и простолюдины будут охранять ворота, мост и реку, служившую городу единственной защитой с одной стороны.

Но горожане с нетерпением рвались в бой; они заявили, что не только не будут ждать врагов, но даже пойдут им навстречу.

— Да свершится воля Божья! — воскликнул коннетабль. — Я даю вам клятву, что вы будете сражаться вместе со мной и моими людьми.

Они в довольно стройном порядке вышли из города и все были готовы не щадить своих жизней.

Но здесь поистине остается верить в судьбу и в то, что Бог, казалось, отвратил свой взор от тех, кого на мгновение воодушевил.

Действительно, едва горожане, которые всего несколько минут назад были настроены столь решительно, увидели, что на них медленно надвигается английская армия, как их мужество улетучилось.

Английские отряды, сплоченные теснее, чем колосья в поле, шли, развернув знамена и рыцарские стяги, и казались тем людским прибоем, перед которым ничто не устоит.

Когда жители Кана увидели, как невозмутимые английские лучники надвигаются на них словно железная стена, их охватил такой ужас, что они побежали; если бы даже за их спиной поставили двойную шеренгу врагов, чтобы их остановить, то все равно не смогли бы этого добиться.

Все вернулись в город, вопреки воле коннетабля, но поскольку каждый хотел попасть в город первым, то в давке у ворот многих затоптали.

Коннетабль Франции, граф Танкарвильский, а также другие рыцари заняли укрытие при входе на мост, ибо они поняли, глядя, как бегут их люди, что больше надежды спастись нет. Англичане уже вступили в город и беспощадно убивали всех, кто попадался на пути.

Многие горожане укрылись в замке, где их принял мессир Робер де Вариньи, и поступили благоразумно, ибо замок был богат припасами и сильно укреплен.

Тем временем от ворот, где они прятались, коннетабль Франции и граф Танкарвильский наблюдали за истреблением своих товарищей по оружию, которых не могли защитить. Англичане шли вперед так быстро, что коннетабль и граф сразу поняли: скоро они доберутся и до них.

— Мне очень любопытно знать, — с улыбкой сказал граф Танкарвильский, — что предпримет Бог, чтобы вытащить нас отсюда.

— Я лишь знаю, — возразил коннетабль, — что англичане не поступят с нами как со всем тем сбродом, что сразу же разбежался.

— Во всяком случае, — ответил граф, — поскольку мы не знаем, что с нами будет, давайте пожмем друг другу руку, мессир, и если один из нас уцелеет, то пусть скажет: «Я видел, что другой погиб достойно».

Они обнялись и стали ждать. Через несколько минут граф Танкарвильский стал внимательно всматриваться в группу рыцарей, ехавших в их сторону, а так как яркое солнце мешало ему, козырьком приложил к глазам руку, чтобы лучше их разглядеть.

— Что это вы там высматриваете? — обратился коннетабль к графу Танкарвильскому.

— Я высматриваю, — ответил граф, — способ, который Бог использует, чтобы нас спасти; это я и хотел узнать.

— Что же вы хотите сказать?

— Хочу сказать, что либо я сильно ошибаюсь, либо нам еще доведется увидеть другие сражения, а не только это, ибо к нам едет один из моих старых знакомых; он будет так же рад встретиться со мной, как и я с ним.

Тем временем упомянутый нами небольшой отряд подъезжал все ближе; уже можно было без труда разглядеть лица всадников.

Тут граф опустил руку, сказав коннетаблю:

— Это он!

— Кто, он? — спросил граф де Гинь.

— Вы хорошо видите человека, что едет впереди шести других?

— Вижу. У него один глаз?

— Да.

— Ну и что?

— Это мессир Томас Холэнд.

— И кто же он?

— Когда-то он был только моим попутчиком, а сегодня он мой друг.

И поскольку тот, кого назвал граф Танкарвильский, находился так близко, что можно было слышать его голос, граф крикнул:

— Вы ли это, мессир Томас?

— Я, — ответил рыцарь.

— А не вы ли путешествовали когда-то по Испании и Пруссии?

— Конечно, я.

— Помните ли вы графа Танкарвильского: он вас там встретил и ездил вместе с вами?

— Это был славный рыцарь, о ком я сохранил добрую память, — ответил Томас. — Что с ним сталось?

— Он и говорит с вами, а в обмен на добрую компанию, которую вы ему составляли, и на добрую память, что вы о нем сохранили, он хочет сегодня предложить вам выгодное дело.

— Слушаю вас, мессир, — ответил Томас Холэнд. — Но предупреждаю вас, что больше всего я желаю доставить вам удовольствие, а не заниматься делом, сколь бы выгодным оно ни было.

— Отлично, мессир! Вы получите сразу два удовольствия, ибо перед вами граф де Гинь; в тот день, когда его возьмут в плен, он будет стоить пятьдесят тысяч золотых монет; граф сдастся вам, что, кстати, сделаю и я, но при условии, если вы повернете назад и прекратите это страшное побоище.

— Счастливый случай! — воскликнул мессир Томас. — Сто тысяч золотых монет и удовольствие оказать услугу двум славным рыцарям выпадают не каждый день. Подождите меня немного, господа, ибо я хочу, чтобы вы сдержали свое слово лишь тогда, когда я сдержу свое.

И с этими словами мессир Томас вернулся на городские улицы, и, объявив о своей добыче, прекратил бойню. Когда он вернулся назад, два графа и двадцать пять рыцарей сдались ему.

Часть вторая

I

Благодаря капитуляции — о ней мы уже рассказали — сэр Томас Холэнд вместе с английскими рыцарями вступил в город, где они нашли немало прекрасных горожанок и монахинь, коих и изнасиловали; но все-таки англичане овладели им не без ощутимых потерь, ведь жители, взобравшись на крыши, продолжали отбиваться так, словно не признавали сдачи города, о которой договорились оба графа.

Горожане засыпали врагов камнями, скамьями, всем, что попадало под руку, и убили более пятисот солдат; король Англии, когда вечером ему сообщили об этом, пришел в такую ярость, что повелел на другой день город сжечь, а жителей перебить.

Но мессир Годфруа, который, кажется, изредка вспоминал, что он француз, сказал королю:

— Милостивый государь, соблаговолите немного умерить ваш гнев. Вам предстоит проделать большой путь, прежде чем вы окажетесь в Кале, куда намерены направиться. Здесь еще остается немало жителей, которые будут защищать свои дома так же, как их защищали сегодня, и прежде чем вы сломите их сопротивление, вы потеряете много людей. Посему берегите ваших людей: они очень Пригодятся вам через месяц, ибо быть того не может, чтобы король Франции, видя, как вы опустошаете его страну, не пришел дать вам сражение. Ну а я, — прибавил Годфруа, — берусь сделать вас властелином этого города, не пролив ни капли крови.

— Мессир Годфруа, вы наш маршал, — ответил Эдуард, сразу понявший справедливость того, о чем ему сказал граф. — Поэтому поступайте так, как вам будет угодно, ибо на сей раз мне вовсе не хочется вмешиваться в ваши дела.

После этого мессир Годфруа д’Аркур велел провезти свое знамя по улицам и приказал, чтобы никто не смел поджигать дома, убивать мужчин или насиловать женщин.

Когда жители Кана услышали об этом запрете, они немного успокоились и даже стали пускать англичан на постой к себе в дома. Кое-кто из горожан раскрывал свои сундуки и ларцы, отдавая все, что имел, в обмен на обещание сохранить жизнь.

«Однако невзирая на это и на запрет короля и маршала, —  прибавляет Фруассар, наш неизменный поводырь по лабиринту той эпохи, — в городе Кан было много гнусных убийств и разбоя, воровства, поджогов и мелких краж, ибо не только в армии, которую вел король Англии, но и среди горожан встречалось немало воров, преступников и людей бессовестных».

Англичане, овладевшие городом, оставались в нем три дня, награбив сказочные богатства.

В это же время они составили план действий и привели в порядок дела после того, как на судах переправили в Острегем, где стояли их большие корабли, драгоценности, золотую и серебряную посуду, сукна, а также все прочее похищенное ими добро.

Потом для большей безопасности они решили, что корабль, груженный добычей и пленными, будет отправлен в Англию. Графу Хостидону, назначенному командиром корабля, выделили двести солдат и четыре сотни лучников.

Среди пленных находились мессир де Гинь и мессир де Танкарвиль, выкупленные королем Эдуардом у Томаса Холэнда, которому заплатили двадцать тысяч розеноблей.

Итак, корабль отплыл, увозя более шестидесяти рыцарей и более трехсот богатых горожан, а также, продолжает хронист, великое множество приветствий и добрых пожеланий от короля Эдуарда его супруге, милостивой королеве Англии Филиппе.

Тем временем в дела обоих королей вмешался папа; легаты его святейшества начали переговоры о мире и от имени Филиппа де Валуа подтвердили Эдуарду его право на герцогство Аквитанию, которым тот владел так же, как и его отец. Но Эдуард, покорный воле Провидения, что увлекла его, отверг мирные предложения и продолжал двигаться вперед, все сметая на своем пути мечом и огнем.

Так он подошел к Лувье и захватил его без труда, потому что городские ворота даже не были заперты.

Разграбив город, англичане вошли в графство Эврё и сожгли все населенные пункты, кроме крепостей, и король, по-прежнему следуя совету Годфруа д’Аркура, не осаждал закрытый город или укрепленный замок, стремясь сохранить своих солдат и осадные орудия.

Подойдя к Руану, король погрузил армию на суда и поплыл по Сене, хотя направились англичане на Верной, а не на забитый войсками Руан, где капитаном был сир д’Аркур, брат мессира Годфруа.

После того как Эдуард сжег Верней и окрестности Руана, он достиг города Пон-де-л’Арш; там его нагнал король франции и предложил сойтись в сражении. Но Эдуард не принял битвы, заявив, что, поскольку ему необходимо исполнить обет, он вступит в бой лишь под стенами Парижа.

Тогда Филипп возвращается в свою столицу, поселяется в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре и выжидает.

Мы так долго задерживаемся на подробностях этого похода, поскольку нам кажется, что для читателя, как и для нас, по-настоящему интересно проследить хронику сего странного завоевания.

В самом деле, подобное вторжение показалось бы сегодня столь невероятным, что нам необходимо единодушие хронистов, чтобы поверить в нашествие 1346 года.

Можно было бы сказать, что Бог отвернулся от Франции и полностью оставил эту страну и ее короля.

Когда мы прослеживаем действия Филиппа VI во всей этой кампании, нас удивляют постоянные его колебания, что завершатся при Креси внезапной решимостью, которая приведет короля к поражению в битве. На своем пути англичане встречали лишь мимолетное сопротивление. Чаще всего навстречу им шло предательство; они продвигались вперед так, словно сам Господь указывал им дорогу, И они были скорее орудиями гнева Божьего, а не честолюбия своего короля.

Итак, Эдуард, покинув Пон-де-л’Арш, прибывает в Мант, проходит Мёлан, сжигает Мюро и останавливается перед Пуаси в седьмой день августа 1346 года.

Но в Пуаси разрушен мост; король Франции оказался на другом берегу реки, так что во многих местах одна армия могла наблюдать за другой.

Король Англии шесть дней оставался в Пуаси, а сын его находился в Сен-Жермен-ан-Ле. Тем временем английские солдаты жгли окружающие города, включая Сен-Клу, и парижане могли видеть языки пламени и клубы дыма.

Однако Рюэй был пощажен, и летописец сообщает, что город обязан своим спасением чуду, сотворенному монсеньером Сен-Дени.

Но великим бесчестьем для Франции было то — в чем и состояла измена, — что король Англии и его сын жили в тех самых местах, кои прежние короли Франции и Филипп VI всегда избирали своими любимыми резиденциями.

Ни один дворянин Франции не пытался прогнать Эдуарда, который целых шесть дней жил в замке, спал в роскошной постели и пил вино своего царственного противника.

Но гораздо любопытнее было другое: французские дворяне топили суда и разрушали мосты повсюду, где проходил король Англии.

Филипп VI все-таки покинул Сен-Жермен-де-Пре и накануне Успения направился в Сен-Дени.

Когда король туда приехал, к нему пришел какой-то человек и сказал, что может сообщить известия о враге; это был крестьянин из окрестностей Пуаси.

— Сир, король английский Эдуард стоит под городом Пуаси, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Филипп.

— Но вы, сир, наверное, не знаете, — возразил этот человек, — что он приказал спешно отстроить разрушенный мост.

— Кто же вам об этом сказал? — спросил король.

— Я сам видел, сир.

— Этот человек лжец или безумец, — хором вскричали окружавшие Филиппа сеньоры, — если только не шпион короля Эдуарда.

— Клянусь, что все сказанное мной — правда, — воскликнул, подняв руку, крестьянин, — и можете казнить меня, если я солгал!

И тогда подтвердились слова Евангелия: «И сказал бедняк. А его спросили: кто ты такой? И посмеялись над ним. А богатый сказал, и все замолчали, внимая. И никто не усомнился в словах его».

Все, о чем рассказал этот человек, было правдой, но над ним, как над евангельским бедняком, посмеялись слышавшие его.

Однако известие крестьянина подтвердилось, и король послал к мосту Пуаси жителей Амьена, чтобы сорвать работы англичан. Но это не помогло. В пятницу, после Успения, король Англии поджег дворец французских королей в Пуаси и перешел восстановленный им мост, приказав обнажить мечи и развернуть знамена.

Так он вышел к Сен-Жермену. Прибыв сюда, он разбил лагерь на холме, откуда открывался вид на Париж, и собрал вокруг себя главных рыцарей армии.

— Господа, — начал он, показывая им на колокольни Сен-Дени, которые в этот миг осветило солнце (их белые ажурные шпили четко вырисовывались на горизонте), — господа, когда-то я дал обет разбить лагерь с видом на колокольни Сен-Дени. Вернувшись в Англию, вы сможете рассказывать, что король исполнил свою клятву.

Все рыцари снова присягнули Эдуарду в верности, и король, оставшись один, мысленно перенесся к тем людям, кто давал обеты одновременно с ним.

«Бог мой, неужели ты так плохо воспринял эти обеты, что покарал тех, кто их приносил? — вопрошал он. — Ни одного, кто сидел за моим столом в тот день, сегодня нет рядом со мной. Их похитили у меня изгнание, горе или война. Бедный Уильям Монтегю убит Дугласом. Готье де Мони каждый день рискует жизнью ради меня; кто знает, жив ли он? Робер Артуа испустил дух у меня на руках. Иоанн Геннегауский покинул меня ради короля Франции. Солсбери исчез. Аликс умерла. Лишь королева Англии счастливо исполнила свой обет, единственный из всех, который заставил меня содрогнуться. Молю тебя оградить ее от всякого горя, о Господь мой, и обрушить на одного меня все твои проклятия и весь гнев твой! Молю тебя в день Страшного Суда простить мне всю кровь и все слезы, что я заставлю пролиться во исполнение обета, что был всего лишь местью человека!».

II

Между тем короля Филиппа VI начало всерьез беспокоить соседство Эдуарда. Он снова покинул Париж, куда вернулся, получив известие об отходе войск короля Англии.

Поэтому он просил Иоанна Богемского, герцога Лотарингского, Иоанна Геннегауского, графа Фландрского, графа Блуаского, всех своих сеньоров и рыцарей ждать его в Сен-Дени, откуда он отправится вместе с ними преследовать английского короля.

Чтобы конница могла проходить по улицам более свободно, он приказал снести наружные подпорки балконов, а парижане были так напуганы отъездом короля, что вышли из домов и, бросаясь на колени, умоляли:

— О милостивый государь и благородный король, что вы собираетесь делать? Неужели вы хотите покинуть ваш город Париж? Не забывайте, что враги находятся в двух льё отсюда и, если вы уедете, подойдут к городу, и не будет у нас никого, кто смог бы нас защитить. Останьтесь, сир, и помогите нам оборонять ваш славный город.

— Ничего не бойтесь, добрые люди, — отвечал король, — я еду в Сен-Дени, чтобы соединиться с моими войсками и идти на англичан. И будьте спокойны, враг сюда не дойдет.

В это время король Англии, словно он преследовал только одну цель — исполнить данный им обет, а исполнив его, вернуться назад, прервал марш на Париж, оставив мессира Годфруа формировать авангард своей армии из полутысячи солдат и дюжины сотен лучников, отправился в другую сторону и прибыл в Пикардию.

И случилось так, что мессир Годфруа наткнулся на большой отряд пеших и конных горожан Амьена, откликнувшихся на призыв короля Филиппа; они были отлично вооружены, а кроме того — ими командовали четыре храбрых капитана из амьенского края.

Англичане их атаковали, и был долгий бой; но, как всегда, англичане вышли победителями и за ними осталось поле битвы, а на нем — тысяча двести трупов как англичан, так и французов.

Эдуард вступил в землю Бовуази, расположившись в красивом и богатом аббатстве Сен-Люсьен близ Бове.

Здесь он переночевал, а когда наутро вновь выступил в поход, то не успел проехать и тысячи шагов, как почувствовал, что у него за спиной вспыхнул большой пожар; он обернулся и увидел аббатство, объятое пламенем.

Тогда он вернулся назад; поскольку Эдуард под угрозой виселицы запретил кому-либо посягать на церкви и аббатства, он приказал схватить тех из своих людей, кто поджег Сен-Люсьен.

Потом Эдуард, словно спеша явить пример своего правосудия (он не хотел, чтобы при исполнении обета было бы совершено хоть одно святотатство), повелел принести веревки и вызвать из горящего аббатства монаха.

— Отец мой, двадцать два человека, которым предстоит умереть, нуждаются в вашей поддержке, — сказал он ему. — Они умрут, потому что осквернили приют слуг Господа. И такова будет участь каждого, кого на своем пути я сочту оскорбляющим Господа.

Король удалился, оставив виновных в обществе исповедника и палача.

Спустя час все аббатство было в огне, а на фоне озаренного пламенем горизонта выделялись на деревьях черные силуэты двадцати двух повешенных.

Армия короля Англии молча двинулась в дорогу, и вечером того же дня Эдуард остановился на ночлег в городке Мелли в Бовуази, обойдя город Бове, но не стал его осаждать, не желая без надобности утомлять солдат.

Однако не таково было намерение маршалов его армии. Они не могли устоять перед желанием завязать стычку с жителями пригородов Бове. Поэтому они повернули назад и напали на городские заставы. Но город был хорошо защищен, и нападавшим пришлось довольствоваться поджогом, после чего они возвратились к месту ночлега короля.

По-прежнему сжигая и грабя все, армия пошла дальше и, проведя ночь в деревне Гранвилье, овладела никем не обороняемым замком Аржи, и тот вскоре превратился в кучу пепла.

Поблизости находился замок Пуа; он мог стать доброй добычей, ибо владелец его слыл очень богатым сеньором.

Когда король прибыл в этот замок, тот уже был в руках англичан, хотя, вопреки обыкновению, они его еще не сожгли. В ту минуту, когда Эдуард въехал в ворота замка, мессир Джон Чандос и герцог Бассет, два славных рыцаря его армии, приветствовали короля, подведя к нему двух красивых плачущих девушек.

— Сир, в замке находились только две эти девушки, которых мы взяли в плен, — объяснил мессир Джон Чандос, — но не для того, чтобы требовать за них выкуп, а для того, чтобы сберечь их честь.

— Прекрасно, мессир, — ответил король, — вы вели себя как благородные и учтивые рыцари.

Потом, обратившись к одной из заплаканных красоток, король спросил:

— Дитя мое, кто вы и кто ваша спутница?

— Ваше величество, спутница — это моя сестра, а сир де Пуа — наш отец.

— Значит, сеньора де Пуа нет в замке?

— Нет, сир.

— Ну что ж! Мы с женщинами не воюем и даже берем под свою защиту тех, кого любят и оберегают женщины. Скажите, чего вы хотите, и ваши желания будут исполнены.

Тогда обе девушки упали перед королем на колени и стали умолять его отправить их к отцу в Корби.

И король приказал проводить девушек до того места, где находился их отец.

— Вы, конечно, хотите сами доставить ваших пленниц в безопасное место, — обратился Эдуард к Джону Чандосу и герцогу Бассету. — А посему проводите их и хорошо охраняйте.

Когда оба рыцаря вернулись в армию, король с улыбкой заметил, что они были более задумчивыми и озабоченными, чем раньше.

Тем временем жители города Пуа, узнавшие о великодушном отношении Эдуарда к дочерям их сеньора, стали лелеять надежду найти у маршалов английской армии подобное великодушие по отношению к себе.

И они предложили маршалам крупную сумму за то, чтобы те ничего не грабили и не жгли.

Сумму эту они должны были выплатить сразу после отъезда короля.

Предложение было принято. Был отдан приказ, запрещающий под страхом смертной казни наносить ущерб городу и замкам, а на другой день, когда король уехал, несколько рыцарей остались, чтобы получить деньги, которые им были должны.

Однако назначенное время уже давно истекло, а к рыцарям никто не являлся.

Тогда английские рыцари отправились в замок Пуа, чтобы потребовать обещанный выкуп, но вместо денег нашли до зубов вооруженных людей; они набросились на англичан, объявив, что ничего не заплатят.

Англичане, поняв, что их обманули, послали двоих солдат просить поддержки у армии и приготовились сражаться до тех пор, пока не подоспеет подмога.

Жителей Пуа было больше, но англичане защищались так упорно, что, когда мессир Реньо Кобхэм и мессир Томас Холэнд, командовавшие арьергардом, подоспели на помощь, они еще держались стойко, не потеряв ни одного человека.

— Нас предали! Предали! — кричали англичане.

И с помощью подошедшему подкреплению они сожгли город, перебив почти всех его жителей и сровняв с землей два замка.

После этого они нагнали короля, который вошел в Эрен и, намереваясь здесь пробыть дня два, запретил наносить урон городу.

Король Эдуард сразу же занялся поисками переправы через Сомму и с этой целью выслал вперед графа Уорика и мессира Годфруа д’Аркура с тысячью солдат и двумя тысячами лучников, чтобы они шли, как пишет Фруассар, «прощупывая и проглядывая местность вдоль реки Соммы до тех пор, пока не отыщут переправу, где смогут благополучно перейти на другой берег».

Оба маршала, коих мы назвали, двинулись в дорогу и нашли мост; но он охранялся так надежно, что, несмотря на мощную атаку против французов, они не смогли им завладеть и успели только пробиться на тот берег.

Тогда они подошли к городу Лон в Понтьё, где был еще один мост, но и он был весьма защищен, так что они отправились на поиски другого моста, и отыскали его в Пикиньи, хотя он охранялся гораздо лучше, чем оба предыдущих. Маршалам пришлось вернуться к своему королю и рассказать ему обо всем, что они увидели, то есть о том, что Филипп VI позаботился и усилил охрану мостов через Сомму, чтобы Эдуард со своей армией не смог форсировать реку, а он, Филипп, мог бы дать им бой где угодно или уморить их голодом, если ему это больше понравится.

III

Тем временем Филипп VI перестал колебаться и, горя желанием разбить Эдуарда, смело бросился за ним в погоню. Поэтому он покинул Сен-Дени и, делая большие переходы, пришел в Амьен, когда король Англии еще находился в городе Эрен.

Вечером того же дня, когда граф Уорик и Годфруа д’Аркур доставили королю сведения, о коих мы только что рассказали, были схвачены люди, в которых опознали шпионов короля Франции.

Лишь один из них отрицал, что он лазутчик французов.

Только случай, сказал он, свел его с этими людьми.

Он даже уверял, что вовсе не желает служить Филиппу и хотел бы служить Эдуарду Английскому. Это был столь известный способ защиты, что никто не обратил на это внимания, и все сошлись на том, что следовало бы повесить пленного, причем раньше остальных. Тогда этот человек замолчал, и король, внимательно рассмотрев его, удовольствовался тем, что приказал охранять пленных до нового распоряжения, потом отдал приказ выступать завтра рано утром, чтобы французский лагерь не успел узнать, какую позицию занимают англичане.

Когда взошло солнце, Эдуард отстоял мессу; зазвенели фанфары, и англичане пошли вперед, уводя с собой пленных: скрутив им за спиной руки, их привязали веревками к седлам коней.

Так они подошли к городу Абвиль, где был брод; Эдуард еще не знал о нем, а Филипп знал и поручил охранять его шести тысячам солдат под командованием мессира Годмара дю Фе.

Но Годмар дю Фе по пути к Сомме вербовал тех, кто хотел идти вместе с ним, и его отряд увеличился еще на шесть тысяч человек.

Тогда Филипп, уверенный, что Эдуард не преодолеет Сомму и не ускользнет от него, покинул Амьен и пошел на Эрен, где, как он считал, еще пребывает его августейший противник. Но — нам это известно — англичане утром ушли оттуда, а французы застали еще накрытые столы, но не обнаружили сотрапезников: те уже были далеко.

Эдуард знал, что король Франции упорно его преследует, но, словно желая исчерпать силы своего врага бесконечными преследованиями, постоянно убегал от него, никак не желая вступать в сражение.

Вот почему король Англии поджидал в городе Уазмон возвращения двух своих маршалов, снова посланных на поиски переправы. Вернулись они вечером; они храбро бились с французами, но брода не нашли.

Тут король повелел привести пленных и сказал:

— Есть ли среди вас человек, знающий брод, который должен быть вблизи Абвиля и по которому мы и наша армия смогли бы безопасно перейти через реку? Если кто-либо знает брод, пусть укажет его, и он будет свободен.

Все пленные хранили молчание.

— Государь, я знаю французов, — склонившись к уху короля, шепнул Годфруа д’Аркур, — никто из этих людей ради того, чтобы спасти жизнь только себе одному, не покажет брода. Пообещайте свободу всем, и, может быть, один согласится ради спасения товарищей показать брод.

— Хорошо, — ответил Эдуард и, повернувшись к пленным, сказал: — Теперь я обещаю свободу не одному из вас, а всем. Более того, обещаю сто золотых экю тому, кто укажет переправу.

Тогда один из пленников подошел к королю и обратился к нему с такими словами:

— Сир, никто из моих спутников — все они французы — не предаст свою страну. Но я, — продолжал он, — служил у Оливье де Клисона, который погиб за то, что признал вас истинным своим королем. И значит, я должен пожертвовать собой ради других, ибо Филипп не мой король.

— И все-таки вы шпионили за нашей армией в пользу короля Франции, когда вас схватили, — возразил Эдуард.

— Сир, я уже говорил, когда меня схватили, что я не шпион, и сегодня повторяю снова. Кроме того, я сказал, что хотел бы служить вам. Сегодня мне представился случай, и я докажу, что говорю правду. Подтвердите мне снова ваше королевское слово, что все эти люди будут свободны, и я сам укажу вам брод, который вы хотите найти.

— Я доверяю вашему слову, — ответил Эдуард, убежденный искренним тоном этого человека, — и с этой секунды ваши спутники свободны.

Эдуард тут же приказал, чтобы пленных развязали и разрешили им покинуть лагерь.

— Сир, никто не знает лучше меня переправу у Белого пятна, — сказал тогда Гобен Агас (история сохранила имя этого человека), — ибо я сам в этом году более двадцати раз переходил там реку. Поэтому клянусь головой, сир, перевести вас через Сомму в таком месте, где вашим пешим солдатам вода будет только до колен, а ваши всадники пройдут даже не замочив шпор. Когда начинается морской прилив, река разливается и никто не может ее переехать, но когда прибой отступает, что бывает дважды в ночь, то, как я вам сказал, перебраться через реку можно. В месте, где находится брод, мелкий белый песок, потому и назвали его Белое пятно.

— А нет ли другой переправы? — спросил Эдуард.

— Есть еще мост в Абвиле, но его так хорошо защищают, что вы потеряете много людей, если пожелаете его перейти, и вряд ли чего-либо добьетесь.

— Но разве Белое пятно не охраняется?

— Охраняется, сир, — ответил Гобен Агас, — но это не представляет никакой опасности для вас и вашей армии.

— Почему?

— Потому, что рядом занимает позицию мессир Годмар дю Фе, а он не слишком стойкий в битвах.

— Значит, он сдастся?

— Возможно, сир, что он даже туда не придет. Он просто отступит, когда увидит, что вы приближаетесь.

— Ну что ж, все складывается хорошо, — сказал Эдуард, — и если мы, как вы обещаете, добьемся удачи, рассчитывайте, друг, на мою щедрость.

— Я отвечаю за все, сир, — с поклоном ответил Гобен, — лишь бы завтра, на восходе солнца, вы были у брода.

— Мы будем там.

И король тотчас отдал приказ готовиться выступать.

В полночь фанфары возвестили о начале похода.

Солдаты построились, нагрузили повозки и двинулись в путь.

Когда англичане достигли брода, отлив еще не начался, и пришлось ждать, пока спадет вода.

Тогда мессир Годмар дю Фе, который, как мы сказали, собрал около двенадцати тысяч солдат, выдвинулся вперед и расставил свои войска таким образом, чтобы не дать английской армии переправиться через реку.

И, вопреки предсказанию Гобена Агаса, между двумя армиями завязалось странное сражение, странное потому, что бились они в воде, и изредка течением уносило труп, а прозрачная вода, окрашенная кровью, сверкала под первыми лучами солнца.

Любопытно было наблюдать этих людей, бросающихся с берега в воду, чтобы сражаться, тогда как английские лучники, невозмутимые, словно морские боги, стреляли тем быстрее и точнее, что стояли на твердой земле.

Тем временем англичане переправлялись через реку под защитой этой живой, но непреодолимой стены.

Однако им надо было спешить.

Французы подходили на большой скорости, и необходимо было от них оторваться.

Англичане сделали последнее усилие, и французы скрылись из глаз: первые пошли в одну сторону, а вторые — в другую; дороги вели одних на Абвиль, а других — на Сен-Рикье.

Еще не все англичане покинули берег, когда подоспела группа оруженосцев французских сеньоров, жаждавших взять реванш за поражение, которую они потерпели несколькими днями раньше. Они снова оживили готовый угаснуть бой, надеясь тем самым дать королю Франции время подойти.

Но Гобен Агас, не отходивший от Эдуарда, сказал ему:

— Сир, спешите на помощь вашим людям или бросьте их, ибо скоро снова начнется прилив и, кроме того, будет уже поздно переправляться через Сомму: вас настигнет король Франции, потому что он гонится за вами.

Англичане же вели схватку с людьми короля Богемии и Иоанна Геннегауского.

Эдуард пришел на помощь своим, и враги разбежались, как испуганные газели, оставив на берегу множество убитых.

Через реку переходили последние англичане.

Они успели вовремя.

Едва последний солдат вступил на другой берег, Филипп VI появился в том месте, где совсем недавно шел бой.

Он собрался перебраться через реку и продолжать преследование англичан, когда маршалы сказали ему:

— Смотрите, сир!

Море, действительно, овладело рекой, и надвигался такой быстрый и мощный прилив, что шум волн заглушал громкие крики тысяч солдат, усеявших берег.

— Слишком поздно! — пробормотал Филипп. — Опоздали! Значит, мы имеем дело не с людьми, а с дьяволами.

Англичане же взирали на них с того берега, и Эдуард спросил Гобена Агаса, что он должен ему дать в обмен на оказанную услугу.

— Сир, дайте мне коня, — ответил этот человек, — чтобы я мог побыстрее уехать отсюда, ибо не думаю, что мне теперь будет хорошо в этой стране.

Эдуард дал крестьянину коня, присовокупив также сто обещанных розеноблей; потом король снова двинулся в дорогу, миновал город Ноай, не нанеся ему вреда, ибо город этот принадлежал дочери Робера Артуа, и остановился в Бре. На следующее утро он продолжил путь и в пятницу, в полдень, остановился совсем близко от Креси в области Понтьё и, словно сам Бог повелел ему оказаться в этом месте, воскликнул:

— Это здесь!

И построил свою армию в три боевых порядка.

IV

Итак, Эдуард подошел к Креси в Понтьё, как мы уже знаем, и объявил:

— Я нахожусь здесь по праву королевы, матери моей, унаследовавшей королевство Франция, когда она вступала в брак, и хочу отвоевать здесь свое право у противника моего Филиппа де Валуа или умереть.

Мы, кажется, упоминали о визите, который Эдуард нанес накануне графине д’Омаль. Король Англии не удовольствовался тем, что приказал оберегать земли дочери Робера Артуа; он поклялся графине отомстить за изгнание и гибель ее отца.

Сейчас мы увидим, как Эдуард сдержал свое слово.

У него под знаменами находилось в восемь раз меньше солдат, чем у Филиппа, и поэтому ему необходимо было умело расставить свои полки.

Он расположил армию в открытом поле и послал графа Уорика, Годфруа и Реньо Кобхэма искать место, где войско могло бы занять окончательную позицию, чтобы дать сражение.

Кроме того, в Абвиль были отправлены гонцы; им поручили выведать, что намеревается предпринять король Франции, и убедиться, что в этот день он не переправится через Сомму.

Гонцы вернулись, уверяя, что до следующего дня опасаться этого нечего.

Поэтому король дал отдых солдатам, разрешив устраиваться на ночлег, где им будет удобно, приказав быть готовыми с утра, по первому сигналу фанфар собраться в том месте, которое указали как самое выигрышное для битвы граф Уорик и Годфруа д’Аркур.

Мы оставляем англичан располагаться как можно удобнее на ночлег, а сами поинтересуемся, чем в это время был занят король Филипп VI.

В ту пятницу — это было 25 августа 1346 года — Филипп весь день оставался в Абвиле, поджидая своих людей, прибывавших со всех сторон.

Он велел им немедленно уходить из города и направляться на равнину, чтобы приготовиться к бою завтра рано утром, ибо заранее продуманное намерение короля состояло в том, чтобы покинуть город и, несмотря ни на что, дать сражение англичанам.

Он тоже, как и Эдуард, занялся разведкой.

Филипп послал двух военачальников, сира де Сен-Венана и сира де Монморанси, выяснить расположение английской армии.

Генералы возвратились, сообщив, что обнаружили англичан, разбивших лагерь под Креси и, судя по всему, поджидавших там противника.

— Прекрасно, и если будет угодно Богу, завтра мы дадим им сражение, — сказал Филипп. — А теперь, господа, мы поужинаем, — прибавил король, — ибо я хочу сегодня вечером поднять кубок за здоровье тех, кто пришел мне на помощь.

На этом ужине присутствовала вся знать и все рыцарство Франции.

Здесь были король Богемии, граф Алансонский, граф Блуаский, граф Фландрский, герцог Лотарингский, граф Осерский, граф Сантерский, граф д’Аркур, мессир Иоанн Геннегауский, а также много других вельмож, перечислять которых пришлось бы слишком долго.

Когда ужин закончился, король встал и сказал:

— Господа, завтра Франция вступит в великую игру, и я надеюсь, она выиграет ее с помощью Господа и благодаря вашему мужеству. Но для этого необходимо, чтобы вы все были едины, стали друзьями, забыв о зависти, ненависти и гордыне, чтобы каждый получил свою долю победы, если мы ее одержим, и чтобы никто не смог обвинить соседа в поражении, если мы его потерпим.

И тогда все дали королю клятву, что поступят согласно его желанию и будут едины, как братья.

— Сир, я слеп и не смогу узреть великого деяния, что свершится завтра, — ответил Филиппу король Богемии, сидевший от него по правую руку. — Но клянусь вам, что не умру до тех пор, пока ради вашего дела не нанесу несколько доблестных ударов меча нашим недругам.

Оба короля обнялись, и каждый из них отправился немного отдохнуть.

Примерно то же самое, что происходило в Абвиле, разыгрывалось и в стане Эдуарда.

Англичане оказались в сытом и изобильном краю. Поэтому король, князья и бароны славно откушали, ожидая дальнейших событий, и разошлись в прекрасном настроении.

Оставшись один, Эдуард вошел в молельню, опустился на колени и долго молился, смиренно прося Бога позволить ему с честью выйти из битвы, если завтра придется сражаться.

Закончив молитвы, король велел позвать принца Уэльского.

— Сын мой, завтра, по всей вероятности, вы должны заслужить себе рыцарские шпоры, — сказал он. — Поступайте так же, как только что сделал я, и молите Бога, чтобы он пришел вам на помощь, ибо вся сила нисходит на нас от него.

Эдуард обнял сына; тот тоже опустился на колени и предался молитве.

Король ушел спать.

На другой день он поднялся на рассвете и отслужил мессу вместе с принцем Уэльским, сказавшим после этого:

— Я готов, отец мой.

Наибольшая часть рыцарей, сопровождавших короля, исповедовалась перед битвой, и, после того как были отслужены мессы, Эдуард отдал приказ всем воинам покинуть места ночлега и вновь занять позицию, на которой они располагались вчера.

Потом он приказал устроить на опушке леса, в тылу своей армии, большой загон (в него вел только один вход) и укрыл там лошадей и обозы.

Все рыцари и лучники остались пешими.

Затем он занялся расположением боевых порядков, или, чтобы сказать точнее и воспользоваться более современным выражением, — расставил свои полки.

Их было три.

Первым командовал принц Уэльский, в подчинении которого находились граф Уорик, граф Кенфорт, мессир Годфруа д’Аркур, мессир Реньо Кобхэм, мессир Томас Холэнд.

Далее следовали мессир Ричард Стэнфорт, сэр Манн, мессир Бартелеми Браббс, мессир Джон Чандос, мессир Роберт Невил, мессир Томас Эфорд, сэр Буршир, сэр Лэтимер и много других славных рыцарей и оруженосцев.

Этот полк состоял из восьмисот пехотинцев, двух тысяч лучников и тысячи «разбойников», набранных из валлийцев. (Мы уже рассказывали о том, что представляли собой эти «разбойники».)

Вторым полком командовали граф Норхэнтон, граф Арондейл, сэр Рос, сэр Люк, сэр Вильбе, сэр Бассет, сир де Сент-Обен, мессир Людовик Тюэту, сэр Мильтон, сэр Лашелс и другие.

Этот полк состоял из пятисот пехотинцев и тысячи двухсот лучников.

Наконец, третий полк вел сам король; в нем было множество рыцарей и оруженосцев, выбранных им самим.

Когда полки были выстроены, когда каждый — граф, барон или рыцарь — узнал, как ему предстоит действовать, король, взяв в правую руку небольшой белый жезл, сел на стройного коня для парадных выездов и в сопровождении маршалов, державшихся справа от него, объехал ряды войск, напомнив воинам, что в их руках право и честь короля.

Он говорил об этом таким кротким тоном и с такой приветливой улыбкой, что люди, какой бы заботой они ни были охвачены, успокаивались, видя столь чудесное лицо и слыша столь добрые слова.

Это обращение короля к войскам завершилось к полудню.

Эдуард вернулся в свой полк и отдал приказ, чтобы воины вволю поели и выпили по кубку вина.

Когда солдаты подкрепились, снова убрав кружки и бочонки с вином на повозки, они уселись на землю, взяв наперевес оружие, и стали ждать.

Филипп VI ранним утром тоже отслужил мессу в аббатстве святого Петра в Абвиле вместе с королем Богемии, графом Алонсонским, графом Блуаским, графом Фландрским и главными из вельмож, находившимися в городе.

На восходе солнца Филипп выступил из Абвиля, ведя за собой такое огромное количество солдат, что никто не мог поверить в подобное.

Когда король отъехал от города на два льё, к нему приблизился Иоанн Геннегауский и сказал:

— Сир, было бы хорошо, если бы вы сами командовали полками и приказали всей пехоте выдвинуться вперед, чтобы ее не затоптала кавалерия. Потом следовало бы послать трех-четырех ваших рыцарей, чтобы они известили врагов и выяснили, какую позицию те занимают.

— Вы правы, мессир, — согласился король, — я последую вашему совету.

Он послал в разведку четырех отважных рыцарей, коими были: Муань де Бакль, сеньор де Нуайе, сеньор де Боже и сеньор д’Обиньи.

Эти рыцари придвинулись к противнику совсем близко, так что англичане хорошо поняли, зачем они сюда пришли, но прикинулись, будто не замечают их и дали им спокойно вернуться в свою армию (она остановилась, увидев разведчиков).

Они прошли сквозь толпу, по-прежнему окружавшую короля, и тот, обращаясь к Муаню де Баклю, спросил:

— Ну что, мессир, какие новости?

— Сир, мы видели англичан, — ответил тот. — Они разбились на три полка и, похоже, не намерены отступать, ибо невозмутимо сидят на земле. Если вы мне позволите, сир, я дам вам один совет.

— Слушаю вас.

— Если никто не предложит ничего лучшего, я советую остановить здесь всех воинов и заставить их провести на этом месте весь день, ибо, когда идущие позади присоединятся к тем, кто находится впереди, и вы построите их в боевые порядки, будет уже поздно. Ваши люди будут усталыми и сбитыми с толку, тогда как враги — свежими и подготовленными ко всему. Завтра утром вы сможете гораздо лучше расположить ваши полки и посмотреть, с какой стороны следует атаковать.

Совет понравился королю; он приказал осуществить все, что предложил Муань де Бакль.

Поэтому два маршала поскакали — один вперед, другой назад, — крича знаменным рыцарям:

— Именем короля и покровителя нашего святого Дени, знаменосцы, стойте!

Те, кто шел в авангарде, встали, но те, кто двигался сзади, продолжали идти вперед, отвечая, что они остановятся лишь тогда, когда нагонят авангард.

Идущие впереди заметили это; они возобновили движение, ибо гордыня каждого воина заключалась в том, чтобы быть в первом ряду, почему они и не вняли словам отважного рыцаря.

Ни король, ни другие командиры уже не могли справиться с солдатами, и вся эта людская масса пришла в беспорядочное и бесконтрольное движение.

Тогда произошло то, что и должно было случиться.

Поскольку французы какое-то время еще продвигались вперед, то оказались лицом к лицу с врагами, и все воины, желавшие быть в первых рядах, отпрянули назад, поняв, что им лучше было бы послушаться совета Муаня де Бакля, а не делать все по-своему.

Но было уже поздно.

Они отступали в таком беспорядке, что шедшие позади сочли, будто в авангарде армии идет бой и часть их войска уже разбита, а посему, растерявшись, одни поспешили на помощь первым, другие же стояли на месте.

Дороги, ведущие из Абвиля в Креси, были забиты людьми; солдат, в самом деле, было так много, что за три льё до лагеря англичан французы уже обнажили мечи с криками:

— Смерть врагам! Смерть!

Но кричали они напрасно, ибо пока перед ними никого не было.

V

Никто не смог бы точно описать, что происходило тогда среди французов, столь велики были хаос и смятение в армии короля Франции.

Англичане, увидев, что на них надвигаются французы, без всякого усилия встали и построились в боевые порядки; полк принца Уэльского занял позицию впереди лучников, выстроившихся в форме бороны, а пехота укрылась за ним.

Граф Норхэнтон и граф Арондейл со своим корпусом были готовы поддержать полк принца Уэльского, если возникнет необходимость.

«Вам надлежит знать, что французские сеньоры, короли, герцоги, графы, бароны подошли к полю битвы не все вместе, а одни впереди, а другие сзади, без лада и порядка», —  пишет Фруассар.

Когда король Филипп прибыл к месту расположения англичан и увидел врагов, кровь прилила к его лицу: он смертельно их ненавидел. Посему он не смог удержаться от сражения и приказал своим маршалам:

— Пропустите вперед генуэзцев и начинайте битву во имя Бога и благодетеля нашего святого Дени.

Филипп располагал при Креси примерно пятнадцатью тысячами генуэзских арбалетчиков, которым вовсе не хотелось вступать в бой, поскольку они, прошагав шесть льё в тяжелых доспехах и с арбалетами, так устали, что валились с ног.

Поэтому они сказали, что не могут быть большой подмогой в битве.

Эти слова дошли до графа Алансонского; он пришел в такую ярость, что вскричал:

— Зачем взваливать себе на шею этих продажных мерзавцев, что всегда трусят, когда в них возникает нужда?

Едва граф Алансонский успел произнести сии слова, как произошло странное явление.

Солнце скрылось как при затмении, и полил дождь, больше похожий на водопад.

Каждое мгновение небо пронзали молнии, озаряя небесный свод от края до края, и грохотал гром.

Потом, как будто Богу не было угодно избавить прекрасную землю Франции, подвергавшуюся столь великой опасности, от мрачного предзнаменования, туча воронов, подобная огромной траурной вуали, пронеслась над обеими армиями со зловещим и мрачным карканьем.

Самые наблюдательные из рыцарей сразу же объявили, что это знамение большой битвы и великого кровопролития.

Однако погода начала проясняться, и снова выглянуло солнце. Англичанам оно светило в спину, французам било прямо в глаза.

Когда генуэзцы поняли, что придется идти на англичан, они принялись громко кричать, чтобы напугать противника; но англичане не дрогнули и, казалось, вообще их не слышали.

Генуэзцы снова возобновили свои крики и немного продвинулись вперед.

Англичане не сдвинулись ни на дюйм.

Наконец генуэзцы, прокричав в последний раз, открыли стрельбу.

Тогда английские лучники выступили вперед, натянули арбалеты и обрушили на генуэзцев град стрел.

Те из них, кто не знал, как метко стреляют противники, увидев, что их осыпают стрелами, пришли в ужас; среди них нашлись и такие, кто перерезал тетиву своего лука и бросал оружие.

Большинство генуэзцев бросились бежать.

И тут разыгралась невероятная сцена.

Генуэзцев и французов разделял большой ряд вооруженных людей, пышно разодетых и сидящих на богато убранных конях; они наблюдали вступление генуэзцев в бой, так что, когда последние побежали, путь назад им был отрезан.

Тогда король Франции, поняв, что эти наемники ничем помочь не способны, воскликнул:

— Ну что ж, перебейте этот сброд: он только дорогу загораживает!

И можно было увидеть, как солдаты, которые должны были вместе сражаться против общего врага, начали истреблять друг друга.

Все это время англичане продолжали стрельбу и каждый их выстрел достигал цели.

Вот так и началась битва при Креси в субботу 26 августа 1346 года, в час вечерней молитвы.

* * *

Настало время вспомнить о клятвах, которые были даны накануне, хотя, как мы уже знаем, их помнило немного французских сеньоров, ибо каждый из них, вместо того чтобы исполнять приказы своего предводителя-короля, жаждал биться в первой шеренге.

Однако среди них нашелся один, кто не забыл клятвы; это был король Богемии Иоанн Люксембургский.

Услышав, что битва началась, он спросил у находившихся при нем рыцарей, как войска выдерживают боевой порядок.

— Очень плохо, ваше величество, — последовал ответ, — ведь генуэзцы отступили, а король отдал приказ их перебить, так что одни убивают, а другие защищаются — и все вместе только больше нам мешают.

— О, какой дурной знак для нас! — воскликнул король Богемии. — Ну, а где мессир Карл, наш сын?

— Мы не знаем, ваше величество, — ответили рыцари. — Думаем, он сражается далеко отсюда.

Тогда король обратился к ним:

— Вы мои люди, друзья мои, мои боевые соратники, а посему я умоляю вас отвезти меня на поле битвы, чтобы я смог обратиться к воинам и нанести хотя бы один удар мечом.

Те, кто был рядом с ним, согласились; чтобы не потерять друг друга в суматохе, они, поставив посередине коня Иоанна, связали уздечки своих лошадей и бросились в гущу врагов.

Легко понять, что у короля Франции сильно сжималось сердце от страха, когда он видел, как его людей одолевает горстка англичан.

Поэтому он спросил у мессира Иоанна Геннегауского, давшему ему совет, которому король не последовал, что же делать.

— Сир, я не вижу для вас другого выхода, — ответил рыцарь, — как отступить и укрыться в безопасном месте, ибо с вами, подобно тем из ваших друзей, что уже погибли, может случиться беда.

Король, дрожавший от гнева и нетерпения, не внял этому предостережению.

Он проехал еще немного вперед, ибо хотел присоединиться к своему брату, графу Алансонскому, чьи знамена развевались на небольшом холме.

Граф Алансонский по его приказу спустился на равнину и вступил в битву с англичанами. Он творил чудеса и приближался к полку короля.

Филипп желал бы соединиться с братом, но путь ему преграждало так много лучников и рыцарей, что пробиться сквозь них не удалось.

Однако эта битва, в целом злосчастная для французской армии, изобиловала отдельными высокими подвигами, однако, к сожалению, они были совершены напрасно.

Итак, кроме графа Алансонского, о коем мы упоминали, и старого короля Богемии, который, будучи почти слепым, бросился в самую гущу схватки, были еще граф Людовик Блуаский, племянник короля Филиппа и графа Алансонского, и герцог Лотарингский, без устали разившие врагов. Если бы сражение было дано утром и на позиции, находившейся на три льё впереди, а не началось слишком поздно, когда армия уже устала, или началось на другой день после ночного отдыха, то в историю не был бы вписан первый акт кровавой трагедии, именуемой битвами при Креси, Пуатье и Азенкуре.

Таким образом, французские рыцари, разбившие лучников принца Уэльского, врукопашную схватились с пехотой.

И англичане совершали прекрасные воинские подвиги, ибо короля Англии окружал цвет рыцарства.

Граф Норхэнтон и Арондейл, как мы уже писали выше, были готовы прийти на помощь юному принцу; они поспешили к нему и сделали это очень кстати, ибо иначе он не сумел бы отбить атаку французов.

Но, для большей уверенности, принц Уэльский послал рыцаря просить помощи у своего отца, короля Эдуарда, располагавшегося чуть дальше, на холме, рядом с ветряной мельницей.

Подъехав к королю, рыцарь обратился к Эдуарду:

— Ваше величество, графу Уорику, графу Кенфорту и мессиру Реньо Кобхэму, что сражаются вместе с вашим сыном, приходится трудно, ибо французы сильно их теснят. Вот почему они просят вас, чтобы вы и ваш полк помогли им одолеть эту опасность, ибо, если эта атака усилится и не будет отбита, они боятся за вашего сына.

Тогда король спросил рыцаря (его звали мессир Томас Норвич):

— Мессир Томас, мой сын убит или так тяжело ранен, что не может защитить себя?

— Нет, ваше величество, — ответил рыцарь.

— Прекрасно, мессир Томас! — воскликнул король. — Возвращайтесь назад к тем, кто вас послал, и передайте им, чтобы они не присылали ко мне гонца до тех пор, пока сын мой жив, ибо я хочу, как вчера сказал, чтобы день этот принадлежал ему и чтобы он заслужил шпоры рыцаря.

Мессир Томас Норвич привез ответ Эдуарда.

— Да свершится воля короля! — воскликнули принц и его рыцари.

Они стали сражаться с удвоенным мужеством, и поле битвы осталось за ними.

* * *

Можно, конечно, утверждать, говорит хронист, а мы повторяем вслед за ним, что там, где находилось столько доблестных мужей и простых солдат, там, где пало много французов, должны были свершаться прекрасные воинские деяния, которые остались нам неизвестны.

Мессир Годфруа д’Аркур, находившийся в армии принца Уэльского, узнал, что среди французов видели знамя графа д’Аркура; он отдал бы все ради того, чтобы спасти брата. Он прискакал туда, где, как ему указали, сражался его брат, но вовремя не успел и нашел на поле только его труп.

Позднее мы увидим, что из этого последовало. Вместе с графом д’Аркуром погиб и граф д’Омаль, его племянник.

С другой стороны, как мы уже рассказывали, граф Алансонский и граф Фландрский сражались доблестно, но не смогли сдержать натиска англичан и пали под своими знаменами, со всеми рыцарями и оруженосцами, сопровождавшими их.

Граф Людовик Блуаский и герцог Лотарингский, его шурин, яростно отбивались от окруживших их англичан и валлийцев, не пощадивших их. Но доблесть им не помогла, ибо они и все воины, что сражались вместе с ними, остались на поле брани.

Граф Осерский и граф де Сен-Поль умерли от ран на поле битвы.

Вечером шесть человек покинули место сражения и под покровом темноты направились в замок Ла Бре.

Подъехав к замку, они нашли ворота запертыми, а мост опущенным, так как было уже поздно.

Тогда эти люди стали звать владельца замка.

Сеньор спустился и, выйдя вперед, к будкам часовых, громко спросил:

— Кто там? Кто в столь поздний час стучится в ворота?

Один из пяти мужчин ответил:

— Открывайте ворота, сеньор, открывайте скорее, это судьба Франции.

Услышав голос, показавшийся ему знакомым, владелец замка подошел к говорившему и признал в нем короля Филиппа VI.

Людьми, сопровождающими короля, единственными друзьями, которых оставили ему англичане, были Иоанн Геннегауский, сир де Монморанси, сир де Боже, сир д’Обиньи и сир Монтро.

Ну а тело короля Богемии отыскали среди трупов тех рыцарей, что сражались вместе с ним и вместе погибли.

VI

Владелец замка Ла Бре открыл ворота, и король со своими пятью баронами въехал во двор. Пробыв в замке до полуночи, король решил, что дольше им оставаться здесь нельзя.

Выпив по кубку вина, они сели на коней и покинули замок, взяв в проводники людей, хорошо знающих здешние места.

Они ехали так быстро, что на рассвете прибыли в Амьен.

Король остановился в аббатстве и сказал, что не двинется с места до тех пор, пока не получит известий о своих людях, пока не узнает, кто из них мертв, а кто жив.

* * *

Если бы англичане, вместо того чтобы ограничиться защитой захваченной ими территории, захотели бы преследовать французскую армию, как это они сделали позднее, после битвы при Пуатье, то погибших было бы вдвое больше, беда была бы вдвойне велика.

К счастью, англичане не нарушили своего боевого построения и остались на месте, ограничиваясь отражением французских атак. Это и спасло Филиппа, ибо был момент, когда вокруг него оставалось не больше шестидесяти воинов.

Правды ради надо сказать, что король, замечая, как под дыханием смерти, словно листья с дерева под порывами зимних ветров, падает столь много людей, стоял неподвижно, ни о чем не думая, глядя перед собой невидящими глазами, и был похож на статую немой Скорби.

Тогда сир Иоанн Геннегауский, отдавший ему своего коня, поскольку коня под Филиппом убили, сказал королю:

— Ладно, сир, уезжайте отсюда и не дайте убить себя так бессмысленно. Вы проиграли одну партию в игре, но выиграете вторую.

И Иоанн Геннегауский почти насильно увез короля.

Вот каким образом король двинулся в путь с пятью баронами.

Вы, конечно, помните романс о короле Родриго, где говорится:

Войска короля Родриго

Позиций не удержали:

В восьмой решительной битве

Дрогнули и побежали.

Король покидает лагерь

Один, без охраны и свиты,

И едет прочь поскорее,

Тягчайшим горем убитый.

Дороги не разбирая,

Плетется конь еле-еле,

Король опустил поводья

И едет вперед без цели.

Усталость, голод и жажда

Совсем его доконали,

Сломило его бесчестье —

Оправится он едва ли.

Покрытые кровью вражьей,

Багровыми стали латы,

В бою затупилась пика,

Зазубрился меч булатный,

И шлем от многих ударов,

Подобно скорлупке лопнул,

И согнутое забрало

Вонзилось до кости лобной.

К холму подъехал Родриго,

Взошел на его вершину,

И взглядом, полным печали,

Окинул король равнину.

Еще никогда Родриго

Не знал такого урока —

Отряды его разбиты

И втоптаны в грязь знамена,

Прославленные штандарты

Постыдно лежат во прахе,

Храбрейшие полководцы

Бежали в позорном страхе;

Все поле покрыли трупы,

Окончился бой без славы,

Ручьи окрасились кровью,

И красными стали травы.

И, плача, сказал Родриго

Себе самому с укором:

«Вчера я носил корону,

Сегодня покрыт позором;

Вчера владел городами,

Командовал войском огромным,

Сегодня без слуг остался,

Сегодня я стал бездомным.

В тот день и час посмеялась

Судьба надо мной жестоко,

Когда я на свет родился

И волею злого рока

Наследовал сан королевский.

Мне было дано так много,

Так мало теперь осталось!».[4]

Какое странное сходство между королем вестготским и королем французским!

Мы не будем сообщать о бегстве Филиппа других подробностей, кроме тех, что содержатся в романсе о бегстве Родриго.

* * *

Вечером, когда все было кончено, англичане в своем лагере разожгли большие костры, и Эдуард, целый день ходивший без шлема, подойдя к принцу Уэльскому, сказал:

— Сын мой, вы поистине мой сын, ибо вели себя преданно и теперь достойны управлять королевством.

Услышав эти слова, принц склонился в поклоне, благодаря отца, а тот поцеловал его, чтобы воздать хвалу мужеству принца, подобно тому, как вчера он поцеловал его, чтобы придать ему мужества.

Нам нет необходимости писать о том, что в английском лагере был праздник: вся ночь прошла в пирах и раздаче королевских милостей.

На другой день — это было воскресенье — стоял сильный туман, так что ничего нельзя было разглядеть в нескольких шагах.

Эдуард приказал, чтобы пятьсот рыцарей и две тысячи лучников вышли из лагеря и отправились проверить, не собралось ли снова французское войско.

Коммуны Руана, ничего не знавшие о вчерашней катастрофе, выступили из Абвиля и Сен-Рикье.

Сначала англичане, проводившие разведку, приняли замеченные ими отряды за своих; но, разглядев, кто были на самом деле эти люди, набросились на них.

Поэтому разгорелась битва, со стороны англичан столь же жестокая, упорная, безжалостная, как и вчерашнее сражение.

Мертвецов потом находили в кустах и живых изгородях, ибо от англичан бежало семь тысяч человек.

Спустя немного времени англичане натолкнулись — но на другой дороге — на архиепископа Руанского и великого приора Франции, тоже еще ничего не знавших о вчерашней катастрофе.

Тотчас завязалась схватка, и французы, как и те воины, которых англичане встретили ранее, были разбиты.

Этот отряд снова двинулся в дорогу: англичане искали другие приключения и находили их, потому что им попадалось немало потерявшихся французских солдат (те провели ночь в полях и не имели никаких вестей ни о короле, ни о своих командирах), убивая их без милосердия и пощады.

В воскресенье утром в отдельных стычках погибло в четыре раза больше людей, чем в субботу, когда разыгралась великая битва.

* * *

Король Эдуард выходил из молельни, когда появились конные разведчики; они рассказали обо всем, что видели, нашли и сделали.

Тогда король решил отправить людей на поиски погибших, чтобы узнать, кто из баронов остался на поле брани.

Он выбрал двух рыцарей, мессира Реньо Кобхэма, мессира Ричарда Стэнфорта, и трех герольдов, чтобы они опознавали гербы, а также двух писцов, чтобы те записали и увековечили фамилии всех, кого найдут.

Эта маленькая группа отправилась в дорогу, отыскивая мертвецов, и нашла их так много, что пришла в изумление.

Вечером, в те минуты, когда Эдуард собирался ужинать, двое названных нами рыцарей вернулись и доложили королю обо всем, что разузнали.

Итак, они нашли на поле битвы одиннадцать командиров или принцев, восемьдесят баннере, тысячу двести рыцарей с одним щитом (так называли тех, кто лично служил королю и не имел под началом других рыцарей) и около тридцати тысяч простых воинов.

Король Англии, его сын принц Уэльский и все сеньоры воздали хвалу Богу за счастливый день, который он ниспослал им, ибо англичане — по сравнению с французами их была горстка — одолели тьму войск.

Эдуарда растрогала смерть доблестного короля Богемии и погибших вместе с ним рыцарей. Посему он повелел воздать им воинские почести.

На следующий день король Англии приказал собрать тела всех вельмож, погибших в битве, и перенести их в расположенный близ Креси монастырь Ментенэ, где они и были похоронены в освященной земле. Потом он объявил, что дает три дня передышки, чтобы обыскать поле битвы при Креси и предать земле мертвых. После этого он поехал в Монтрёй-сюр-Мер, а его маршалы направились на Эден, Вобен и Сорн и сожгли их, как бы желая оставить здесь доказательства своего присутствия.

В следующий четверг Эдуард был под стенами города Кале.

Как мы уже писали, король Филипп тем временем прибыл в Амьен и поселился в доме, принадлежавшем аббатству Гар.

Филипп VI еще не знал, сколько знатных дворян, даже особ королевской крови, пало при Креси.

В воскресенье вечером ему стала известна правда.

Безутешно было его горе, когда он узнал о гибели своего брата графа Алансонского, своего племянника графа Блуаского и своего свояка короля Богемии.

При этих известиях все, что еще могло причинять страдание его душе, болезненно в ней отозвалось.

Стремясь выяснить исток своих неудач, король понял, что их первой причиной был мессир Годмар дю Фе, плохо оборонявший брод Белое пятно.

Тогда его великое горе сменилось яростным гневом и он стал думать лишь о том, как бы повесить Годмара дю Фе; без всякого сомнения, так оно и было бы, если мессир Иоанн Геннегауский не использовал своего влияния на короля, чтобы оправдать капитана и добиться ему прощения.

— Сир, каким образом мессир Годмар дю Фе мог бы сопротивляться роковой силе англичан, если цвет вашего рыцарства не смог устоять перед ней?

— Вы правы, — ответил король и помиловал Годмара дю Фе.

После этого он похоронил своих близких и покинул город Амьен, чтобы возвратиться в Париж, простившись с теми воинами, кто уцелел в день 26 августа 1346 года.

Когда Филипп прибыл в Париж, Эдуард уже вел осаду Кале.

VII

Эдуард не мог остановиться на столь славном пути. После битвы при Креси он убедился, что Франция в его власти, и он в это действительно верил.

Поэтому он осадил Кале, как мы только что сказали.

Оборона Кале была вверена доблестному капитану-бургундцу по имени Жан де Вьен, собравшему вокруг себя таких храбрых рыцарей, как Арнуль д’Одреэн, мессир Жан де Сюрис, мессир Бодуэн де Бельбронн, мессир Жоффруа де ла Мот, мессир Пепин де Вэр и еще много других, — они не принадлежали к людям, легко сдающим крепости.

Эдуард понял, что осада будет длительной и поэтому решил к ней хорошо подготовиться.

Он просто-напросто приказал построить под стенами Кале настоящий город для себя и своей армии, словно намеревался провести здесь лет десять или двенадцать.

Этот новый город находился между старым городом, рекой и мостом Меле.

Дома в нем были, как и положено, хорошо крыты соломой, потому что Эдуард решил оставаться здесь летом и зимой до тех пор, пока Кале не сдастся.

Эдуард велел освятить город и нарек его Вильнёв-ла-Арди.

В нем находилось все необходимое для армии, и каждую неделю, по средам и субботам, на отведенной для этого площади там устраивался базар.

Торговали всем: от хлеба и мяса до сукна и галантереи.

Припасы и товары доставлялись сюда морем из Англии и Фландрии, а тем временем люди английского короля, желая набить себе карманы, понемногу опустошали здешний край.

Каждый день они то предпринимали вылазки в графство Гинь, то добирались до ворот Сент-Омера и Булони, но ни разу не возвращались без вполне приличной добычи.

Кстати, Эдуард даже не думал о том, чтобы штурмовать Кале; он слишком хорошо знал, что это будет напрасный труд и ненужная работа. Он хотел взять город измором. Это был долгий, но надежный путь.

Единственное, что могло бы подвигнуть Эдуарда на битву, был приезд сюда короля Филиппа VI для того, чтобы вынудить его снять осаду.

Когда Жан де Вьен увидел, какой способ осады избрал Эдуард, он сразу понял: чем меньше ртов останется в городе, тем дольше он продержится.

Поэтому он приказал, чтобы все, кто не имел средств к существованию, покинули Кале, и вечером того же дня тысяча семьсот человек, мужчин, женщин и детей, ушли из города.

Толпа остановилась у городских ворот, но не смела из них выйти.

Эти люди не колебались в выборе между смертью от голода и гибелью в английском стане, предпочитая первое второму.

Но сей исход не ускользнул от внимания Эдуарда.

Он послал узнать у этих людей, почему они жмутся у ворот своего города и не выходят из него.

Они ответили правду посланцу короля Англии.

Тогда Эдуард повелел им сказать, что они могут перейти к нему в лагерь: он дарует им жизнь, свободный проход, и пусть они отправляются на все четыре стороны искать себе пропитание.

Беглецы немного поколебались, но наконец кое-кто из них решился, а за ними последовали остальные.

Эдуарду весьма нравилось делать больше, чем он обещал.

Поэтому, кроме исполнения обещанного, он обильно напоил и накормил этих людей, дал каждому по два эстерлена и проводил их, восхищенных великодушием английского короля.

Мы на некоторое время оставим Эдуарда под стенами Кале, где, судя по всему, он простоит долго, и посмотрим, что в ту пору происходило во Франции, Англии и Шотландии.

Франция пережила под Креси одно из тех потрясений, что сильно колеблют королевство, заставляя его долго раскачиваться на своем фундаменте, до тех пор пока оно вновь не обретет равновесия.

Казалось, после этого поражения король Филипп обезумел. Он совсем не ожидал огромного и стремительного, как удар молнии, разгрома, и посему уже не знал, с какой стороны отражать это двойное вторжение, ведь, как мы помним, граф Дерби на другом краю Франции творил почти то же самое, что его милостивый сюзерен совершал в Нормандии.

Однако, поскольку до сих пор самая серьезная победа была на стороне короля Англии, Филипп задумал призвать к себе тех, кто лучше всех помог ему защищаться от Эдуарда, и поэтому велел своему сыну, герцогу Нормандскому, осаждавшему англичан в Эгюйоне так же, как те осаждали французов в Кале, приехать в Париж; мы не должны забывать, что герцог обещал вернуться лишь по приказу отца.

Медлить было нельзя.

К французам под Эгюйоном присоединился Филипп Бургундский, сын Эда Бургундского и кузен герцога Нормандского, молодой рыцарь, исполненный сил и отваги.

Примерно 15 августа произошла стычка, в которой он принял участие; сидя на горячем и своенравном коне, он вонзил ему в брюхо шпоры и бросился вперед.

Но лошадь понесла и во время прыжка через канаву рухнула вниз вместе со всадником, а с земли поднялась только она одна.

Эта смерть произвела сильное впечатление на герцога Нормандского, очень любившего своего кузена, и он совсем пал духом, когда известия о Креси дошли до него вместе с повелением короля, призывавшего его в Париж.

Приказ был категоричен, как мы уже сказали; Филипп не только вызывал сына, но повелевал ему снять осаду; он извещал о смерти своих близких, погибших при Креси и, наконец, писал, что трон немедленно нуждается в помощи всех, и в первую очередь его сына.

Но герцог собрал графов и баронов, воюющих вместе с ним, и спросил, не будет ли трусостью отказаться от осады, которую они поклялись продолжать до смерти.

Все согласились, что в подобных обстоятельствах он должен прежде всего повиноваться королю, своему отцу, а полученный приказ освобождает его самого от клятвы.

После этого решили, что завтра они снимут лагерь и вернутся во Францию.

Можно судить об удивлении осажденных в Эгюйоне, когда утром следующего дня они увидели, как осаждающие, свернув палатки и сложив пожитки, уходят по дороге, ведущей прочь от города.

Когда Готье де Мони это увидел, он приказал своим людям вооружиться и сесть верхом на лошадей, ибо его мысль заключалась в том, чтобы не дать противникам уйти, не рассчитавшись с ними за осаду.

Тогда осажденные Эгюйона со знаменем Готье впереди вышли из города и обрушились на врага: тот не успел полностью свернуть лагерь и еще был занят приготовлениями к отходу.

Нам не нужно прибавлять, что эта вылазка удалась превосходно; англичане, убивая врагов направо и налево, привели в крепость более шестидесяти пленных.

Среди них находился некий знатный рыцарь Нормандии, кузен герцога — имя его история не сохранила, — кого Готье де Мони спросил, по какой причине герцог Нормандский вдруг снял осаду.

— Я этого не знаю, — ответил рыцарь.

— Разве может быть, что этого не знаете вы, родственник и советник герцога? — удивился Готье де Мони.

— Король Франции вызвал своего сына, — лаконично заметил рыцарь.

— Но ведь для этого должна быть своя причина, — настаивал Готье.

— Да.

— Какая именно?

Рыцарь смутился еще больше, потому что осажденные в Эгюйоне еще не знали о разгроме при Креси, и ему было стыдно сообщать им об этом.

— Хорошо, мессир, будьте откровенны, — сказал Готье де Мони; по этой нерешительности пленника он догадался, что с Францией произошло какое-то новое несчастье, и ему очень хотелось узнать об этом. — Наверное, мы обречены судьбой на то, чтобы долго жить вместе. Вы мой пленник, а новость, которую я жду от вас, может быть, стоит половину вашего выкупа, чем, мессир, пренебрегать не следует, ибо в наше время бедная Франция своих рыцарей не обогащает.

— Ну хорошо! — ответил пленник. — Англичане и французы, король Эдуард и король Филипп сошлись в битве.

— Вот оно что? Это правда? И где же?

— Под Креси в Понтьё.

— И что король Эдуард?

— Он вышел победителем, — вздохнул рыцарь.

— Где он теперь? — с улыбкой спросил Готье.

— Осадил Кале и дал клятву не уходить оттуда, пока не возьмет город.

— Благодаря вас за добрую весть, мессир! — воскликнул Готье де Мони.

И он рассказал боевым соратникам все, о чем сообщил пленный.

На другой день Готье де Мони пришел к пленнику и спросил:

— Мессир, какой выкуп вы можете за себя дать?

— Три тысячи экю, — ответил тот.

— Послушайте, я знаю, что в вас течет кровь герцога Нормандского и он вас очень любит. Посему вы заплатите выкуп, который я с вас запрошу, но мне нужны от вас не деньги, вы и без них будете освобождены.

Рыцарь удивленно посмотрел на Готье.

— И сегодня же покинете Эгюйон, дав мне слово исполнить то, чего я от вас потребую.

— Слушаю вас, мессир.

— Так вот! Уже давно я разлучен с королем Англии и жажду его увидеть; я люблю его как сына, люблю так, как и вы любите герцога Нормандского.

Мне здесь больше делать нечего, но я не могу поехать к королю Эдуарду без охранной грамоты и двинуться в путь один. Вот что вы должны сделать, мессир, или, точнее, то, что я прошу вас сделать. Вы отправитесь просить для меня у герцога Нормандского охранную грамоту и двадцать всадников эскорта, доставите ее мне и получите свободу. Даю вам на это месяц. Если через месяц вы не сможете получить эту грамоту, — с улыбкой продолжал Готье, — вы, мессир, последуете примеру Регула, то есть вернетесь и вновь станете влачить свои оковы. Но, будьте уверены, мы будем менее жестоки, чем карфагеняне. Договорились?

— Рассчитывайте на меня, — ответил рыцарь, — я клянусь либо привезти вам охранную грамоту, либо снова стать вашим пленником.

— Поезжайте же, мессир, вы свободны, — сказал Готье.

Через месяц рыцарь привез в Эгюйон письмо, что просил у него де Мони: его по первому требованию предоставил герцог Нормандский.

Наутро Готье, освободив рыцаря от выкупа, с небольшим отрядом двинулся в путь.

VIII

Веря в охранную грамоту, Готье нигде не скрывал своего имени; когда же его остановили, он показал письмо герцога и его пропустили.

Однако, прибыв в Сен-Жан-д’Анжели, Готье столкнулся с капитаном, оказавшимся менее сговорчивым, чем другие: либо он не очень верил охранной грамоте, либо истолковывал ее превратным образом, но он пожелал задержать рыцаря и двадцать сопровождавших его воинов.

Готье это вовсе не устраивало, ибо у него не было сил оказать сопротивление. Поэтому надо было спорить с этим очень упрямым капитаном.

Правда, он явно желал дать себя убедить, но при условии, что Готье оставит семнадцать из своих людей заложниками, а с собой возьмет лишь троих.

Необходимо было соглашаться, но в отместку вернуться в один прекрасный день с двумя тысячами солдат забрать семнадцать своих спутников, если не найдется другого способа их освободить.

Готье согласился на все, чего требовал капитан, и поехал дальше с тремя людьми.

Этот эпизод заставил нашего путешественника задуматься, и он стал вести себя осмотрительнее. Но осторожность совсем не пошла ему на пользу, потому что, приехав в Орлеан, он нашел еще более несговорчивого капитана, чем первый; на сей раз, несмотря на все доводы, приводимые Готье, тот не хотел ничего слышать и, не ставя ни во что грамоту герцога Нормандского, просто-напросто объявил Готье и троих его спутников пленниками.

Но на этом их несчастья не закончились.

Троих сотоварищей отправили в Париж, а мессира Готье де Мони заточили в Шатле, ибо он был одним из тех, кто принес Франции больше всего зла.

Дело принимало печальный оборот.

Однако герцог Нормандский, узнав о случившемся, пришел к королю и сказал:

— Отец мой, человека несправедливо посадили в тюрьму.

— Кого именно? — спросил Филипп.

— Мессира Готье де Мони.

Король посмотрел на сына.

— Готье де Мони? Одного из капитанов короля Англии? — удивился он.

— Да, сир.

— Но, мне кажется, этот человек — славная добыча. Он причинил нам достаточно зла, чтобы мы удерживали его в плену, если ограничимся этим наказанием.

— Сир, мессир Готье де Мони был взят в плен не с оружием в руках, — возразил герцог, — а когда мирно направлялся к королю, своему повелителю, будучи снабжен выданной мною охранной грамотой.

— А откуда взялась у сира Готье де Мони подписанная вами охранная грамота? — спросил король.

— Готье де Мони, ваше величество, захватил одного храброго рыцаря из моей армии, когда мы стояли под Эгюйоном. Вместо выкупа он попросил лишь охранную грамоту, и я ему ее выдал. Вы прекрасно понимаете, отец мой, что этого пленника следует отпустить на свободу, иначе я буду бесчестным принцем и нарушу слово, чего не должен допускать даже самый скромный подданный, и уж никак не может позволить себе сын короля Франции.

— Возможно, — ответил Филипп, — но во время войны любой пленный хорош, особенно если речь идет о человеке столь опасном, как тот, о ком вы говорите. Наш противник Эдуард Третий не стал бы церемониться.

— Сир, король Эдуард Третий спас жизнь тысяче семистам жителей Кале, которых Жан де Вьен выслал из города; без короля Англии они погибли бы от голода и холода.

Филипп VI молчал.

— Отец мой, я прошу у вас не милости, а справедливости, — сказал тогда герцог. — Необходимо освободить этого человека.

— И по какому же праву?

— По его праву ездить свободно, тем более имея мою охранную грамоту.

— Подождите, пока мы умрем, мессир, — возразил ему король, — и вы будете выдавать охранные грамоты кому угодно, всем вашим врагам, чтобы они свободно грабили и жгли прекрасную землю нашей Франции, которая после моей смерти будет принадлежать вам. Но я, пока жив, буду поступать, как угодно мне. А этот Готье де Мони не только не выйдет отсюда, но умрет, как умерли Клисон и Мальтруа и как сгинут все, кто посягнет на счастье и покой нашего королевства, когда Бог даст мне сразиться с моими врагами.

Герцог Нормандский побледнел.

— Я понимаю вас, отец мой, — холодно ответил он.

— Кстати, у Эдуарда станет на одного славного помощника меньше, — прибавил король.

— И на одного меньше у короля Филиппа Шестого.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, ваше величество, что, пока Готье де Мони будет лишен возможности сражаться во имя своего короля, герцог Нормандский не будет сражаться за своего.

Теперь побледнел король.

— Мой сын оставляет меня? — спросил он.

— Ваш сын, ваше величество, не покидает вас, но желает, чтобы все прекрасно знали: он всякий раз сурово накажет любого, если тот, дав слово, не сдержит его. Я не только не подниму оружие против короля Англии, но всех, кого смогу, уговорю не делать этого.

— Вы предадите меня?

— Да, предам, отец мой!

Филипп встал, а герцог, поклонившись, собрался с ним проститься.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил король.

— Я, ваше величество, покину ваш дворец, сам передам мессиру Готье де Мони ваши слова и вернусь к вам лишь тогда, когда он будет освобожден.

И герцог Нормандский вышел, оставив Филиппа VI в плену яростного гнева. Этот спор вызвал много толков, ибо герцог не дал себе труда умолчать о нем.

Но, казалось, король настоял на своем, хотя приготовлений к казни Готье де Мони не предпринималось.

В конце концов Филиппу VI со всех сторон наговорили много всего и он все-таки повелел освободить Готье де Мони.

И послал он к своему сыну рыцаря из Геннегау, по имени Максар д’Эме, дабы известить герцога Нормандского, что тот может явиться во дворец Лувр, а его подзащитный находится на свободе.

Но герцогу этого было недостаточно.

Он передал королю, что явится к нему только вместе с Готье де Мони и сам поведает ему все, что он сказал и сделал, узнав о его заточении.

Филипп на это согласился.

Готье де Мони вышел из тюрьмы, а герцог Нормандский привел его в Нельский дворец, где располагалась резиденция короля.

— Сир, соблаговолите сказать мессиру Готье де Мони, что я принял весьма живое участие в его освобождении от несправедливого ареста и забыл, чем я обязан моему отцу и моему королю, — обратился герцог к отцу.

— Это правда, — ответил Филипп VI и протянул герцогу руку. — Поэтому я не хочу, — продолжал он, обращаясь к Готье, — чтобы вы, мессир, покинули нас, не будучи уверены в нашем сожалении о вашей долгой задержке. Считайте, что пленением этим вы обязаны лишь вашей славе храбреца: мы с удовольствием здесь признаем ее.

В тот же вечер Готье ужинал в Нельском дворце вместе с королем, герцогом Нормандским и другими самыми знатными вельможами Франции.

В конце ужина Филипп взял драгоценности, стоившие тысячу флоринов, и, подавая их Готье, сказал:

— Мессир, примите эти дары, которые мы желаем вам преподнести, и храните их в память о нас.

— Я принимаю их во имя чести короля, который мне их дарит, — ответил Готье. — Но я, сир, себе не принадлежу, а служу королю Англии, и посему могу принять эти драгоценности лишь при одном условии. Если мой сюзерен разрешит мне сохранить у себя эти подарки, я, ваше величество, буду хранить их; если нет — я верну их вам, лелея благодарную память о вашей справедливости и вашей щедрости.

— Вы говорите как честный рыцарь, — сказал Филипп, — и мне по душе подобная речь. Поезжайте же, мессир, и да хранит вас Бог!

Готье, простившись с королем и герцогом Нормандским, через некоторое время прибыл в Геннегау. Три дня он пробыл в Валансьене, после чего снова отправился в путь и приехал под Кале, осада которого продолжалась.

Он был с великой радостью встречен графами, баронами и королем; он рассказал Эдуарду обо всем, что с ним случилось после отъезда из Эгюйона, и тот, рассмотрев драгоценности, принесенные в дар Готье королем Франции, сказал:

— Мессир Готье, вы всегда, до сего дня, честно служили нам и еще послужите, как мы надеемся. Отошлите королю Филиппу его подарки: у вас нет никакого повода хранить их у себя. Нам, слава Богу, хватит драгоценностей и для нас и для вас, и мы желаем щедро вознаградить вас за все, чем обязаны вам.

— Благодарю вас, ваше величество, — ответил Готье, — ваша воля будет исполнена.

После этого рыцарь сложил подарки, полученные им от короля Филиппа, отдал их мессиру Мансару и сказал:

— Возвращайтесь к королю, передайте ему, что я от всей души благодарю его за прекрасные дары, преподнесенные мне, но скажите, что король Англии не желает, чтобы я их принял. И поэтому я отсылаю их и снова прошу его быть уверенным в моей признательности.

— Хорошо, — ответил Мансар, кузен Готье.

И тут же уехал из Кале.

Через несколько дней Мансар передал драгоценности Филиппу VI, но тот сказал:

— Я не желаю принимать их из рук столь славного и честного рыцаря. Поэтому, мессир, оставьте их себе на память обо мне и вашем благородном кузене Готье де Мони.

IX

Мы помним, что граф Дерби все лето находился в Бордо.

Как только он узнал об уходе герцога Нормандского, его охватило желание совершить небольшую вылазку в Пуату, и, поскольку в Бордо его ничто не удерживало, он тотчас разослал свое послание; на него поспешили ответить сир де Лабре, сир де л’Эспар, сир де Розан, мессир Эмон де Тарт, сир де Мюсидан, сир де Помье, сир де Дантон, сир де Лангран и прочие.

Таким образом граф Дерби собрал тысячу двести рыцарей, две тысячи лучников и три тысячи пехотинцев.

Все эти люди переправились через Гаронну между Бордо и Бле и снова принялись разбойничать.

Сначала они взяли Мирбо, столицу маленького края Мирбалю в Пуату, потом Аннеси, Сюржер и Бенон; остановлены они были лишь у замка Маран, где ничего не могли поделать; это вынудило их наброситься на город Мортень-сюр-Мер в Пуату, который они в конце концов захватили, предприняв яростный штурм, после чего англичане пошли на Лузиньян и сожгли главный город его; граф Дерби уверял, что он взял и замок, но Фруассар этот факт отрицает.

В Тейбуре был убит один из английских рыцарей; это привело их в такой гнев, что они перебили всех горожан и двинулись дальше, стремясь завладеть Сен-Жан-д’Анжели.

Вторжение графа вызвало в этом крае такой ужас, что его жители умчались от английской армии, подобные опавшим листьям, гонимым зимним ветром.

Рыцари Пуату и Сентонжа сидели в своих замках, даже виду не подавая, будто намерены сражаться с англичанами.

Поэтому граф подошел к Сен-Жан-д’Анжели, где — мы должны напомнить об этом читателям — оставались в плену семнадцать воинов Готье де Мони; граф знал об этом и очень рассчитывал взять реванш.

Когда англичане предприняли первый штурм и отступили в свой лагерь, чтобы отдохнуть и возобновить наступление завтра, жители Сен-Жан-д’Анжели, где не было ни солдат, ни оруженосцев, ни рыцарей, которые могли бы помочь защищать город и дать совет горожанам, оказались в сильном затруднении, опасаясь — и не без оснований — за жизнь своих жен и детей, боясь потерять свое добро и погибнуть самим.

Итогом всеобщего страха стало то, что мэр города Гийом де Рион изъявил желание заключить соглашение с графом Дерби и для этой цели послал к нему гонца: тот должен был попросить у графа охранную грамоту для шести горожан, коим поручалось вести с ним переговоры о сдаче города.

Граф выдал охранную грамоту, действительную на всю ночь и на весь следующий день.

Ранним утром шестеро горожан, явившись к графу Дерби, нашли в его шатре, где он присутствовал на мессе.

— Ну что, господа, какие предложения вы мне принесли? — спросил граф.

— Мы пришли просить вас о том, чтобы жителям позволили уйти вместе с детьми, женами и со своим добром, — сказал один из посланцев.

— А если я откажу?

— Тогда мы спросим, каковы ваши условия.

— Мои условия таковы, чтобы город сдался безоговорочно, полностью доверившись нам, — ответил граф.

— Мы на это не пойдем, — вставая, сказали шестеро горожан, — мы выдержим штурм.

— Воля ваша, господа, — сказал граф и тоже встал.

— Это ваше последнее слово? — спросили посланцы.

— Да.

— Тогда прощайте, мессир.

— До свидания, господа, — с улыбкой ответил граф и раскланялся с горожанами.

Те отправились назад в город.

В ту минуту, когда они собирались покинуть лагерь англичан, путь им преградила дюжина солдат, воскликнув:

— Четверо из вас — наши пленники!

— Но у нас охранная грамота, — возразили изумленные горожане.

И показали охранную грамоту графа.

— Она бесполезна, — сказали солдаты.

— Значит, это измена! — вскричали посланцы.

— Мы не знаем, но нам приказано выпустить только двоих.

— И кто отдал этот приказ?

— Граф Дерби.

— Не можете ли вы отвести нас к нему? — спросил один из горожан.

— Можем.

— Тогда ведите, потому что мы либо все останемся здесь, либо все выйдем отсюда.

Солдаты привели шестерых горожан к графу.

— Что все это значит, мессир? — обратились они к графу. — Нас арестовывают, хотя у нас ваша охранная грамота.

— И правильно делают, господа.

— Приказ исходит от вас?

— От меня.

— Соблаговолите объясниться.

— Все совсем просто. Не так давно сир Готье де Мони проезжал с двадцатью людьми через Сен-Жан-д’Анжели. У него была охранная грамота герцога Нормандского на себя и своих солдат.

— Но какое отношение это имеет к нам? — спросили горожане.

— Сейчас поймете, — ответил граф. — Подобно вам, сир де Мони был арестован; подобно вам, он показал охранную грамоту, но, как и в вашем случае, она ему не помогла. Семнадцать из сопровождавших его людей были задержаны и до сих пор находятся в вашем городе.

— Выходит…

— Выходит, что я счел вполне естественным проделать с вами то же, что ваш мэр учинил с одним из нас и, проведя примерно те же подсчеты, решил выпустить из моего лагеря только двоих.

Возразить было нечего.

— Значит, вы хотите провести обмен? — спросил один из горожан.

— Сначала обмен, а пока я объявлю вам мои условия.

— Вы хотите, чтобы город сдался.

— Без всяких обязательств с нашей стороны.

Горожане посоветовались друг с другом.

— Ну что ж, властями нам дано поручение, — сказал один из них, — и мы принимаем ваше условие, ибо не можем поступить иначе. Позвольте нам вернуться в город и сообщить жителям о соглашении, которое мы заключили.

— Для этого вам не нужно быть вшестером, и одного достаточно. Остальные войдут в город вместе с нами.

Никакой возможности спорить не было.

— Вы прекрасно понимаете, что прежде всего нам должны быть присланы семнадцать наших людей, — продолжал граф. — Потом, когда мы подойдем к городским воротам, ваш мэр поднесет нам ключи от города и от имени всех жителей изъявит свою покорность. Тогда, и только тогда, мы посмотрим, что еще нам придется сделать.

Один из шести посланцев вернулся в Сен-Жан-д’Анжели и сообщил о навязанных условиях, принятых ими.

Через два часа семнадцать спутников Готье де Мони вернулись в английский лагерь, а граф Дерби от имени короля Англии вступил во владение городом.

Пробыв в Сен-Жан-д’Анжели неделю, англичане двинулись дальше и пошли на Ниор, богатый, хорошо укрепленный город; его капитаном и временным сюзереном был благородный рыцарь мессир Гишар д’Англь.

Англичане трижды штурмовали город, но безуспешно.

Тогда они отступили и направились на Пуатье, но по пути взяли городок Сен-Мексан и перебили всех, кто в нем находился; потом, повернув немного влево, подошли к городу Монтрёй-Боннин, на что, как мы скоро увидим, были свои причины.

В этом городе жило более двухсот монетных дел мастеров, чеканивших деньги для короля Филиппа, что было для графа лакомой приманкой.

Граф потребовал сдачи города, но получил отказ.

К счастью, англичане привыкли к этому и знали, каким образом взяться за дело, чтобы добиться своего.

Они начали осаду, выдвинув вперед лучников. Через час никто из защитников не осмеливался больше показаться на крепостных стенах, город был взят, а все жители истреблены.

Нам нет нужды рассказывать, что стало с монетой короля.

Граф оставил в замке гарнизон и снова двинулся на Пуатье, до которого было не так близко.

Первый штурм закончился неудачно, несмотря на то что город был полон мелкого люда, мало пригодного для войны, по выражению Фруассара.

На другой день множество рыцарей сели на коней и принялись рыскать вокруг города, стремясь найти пункт, который было бы легче атаковать.

Они нашли место, показавшееся им подходящим для приступа, и сообщили об этом графу, и он после военного совета принял решение штурмовать завтра город сразу в трех точках; лучники должны были атаковать в самом уязвимом месте.

На рассвете — это было 4 октября — начался штурм.

Жителям Пуатье пришлось туго, ибо они не могли одинаково успешно отбиваться с трех сторон.

Город был захвачен, а все мужчины, женщины, дети, старики — перебиты.

Добыча англичан была огромной, ибо, кроме добра горожан, они захватили еще и добро жителей окрестных мест, укрывшихся в Пуатье, думая, что в городе будут в большей безопасности, нежели в деревнях.

Было разрушено все — монастыри, замки, церкви, — и граф, пожелавший пожить в городе недели полторы, смог остановить грабеж и разрушение, лишь пригрозив смертной казнью каждому, кто будет бесчинствовать.

Граф Дерби намеревался идти на Кале, оставляя за собой кровь, пепелища и развалины.

Весь край, через который он прошел, обезлюдел, словно его опустошил гнев Господен и как будто графу в походе помогала чума — бич, что через два года обрушится на Францию, о чем мы еще расскажем, прежде чем завершим эту хронику.

Пробыв несколько дней в Пуатье, граф покинул город, не оставив в нем гарнизона, ибо тем самым он был бы вынужден уменьшить свою армию, поскольку оборона города требовала немало воинов, и небольшими переходами вернулся в Сен-Жан-д’Анжели.

Граф очень любил воевать, но еще больше ему нравились праздники и отдых после битв.

В Сен-Жан-д’Анжели он снискал великую любовь горожан, особенно дам и девиц, ибо, едва приехав сюда, он, как и в Бордо, задавал бесчисленные празднества и балы, находя себе приверженцев там, где несколько дней тому назад имел врагов.

Он возил с собой в обозе целую сокровищницу награбленных драгоценностей, щедро одаряя ими жительниц Сен-Жан-д’Анжели; это во многом способствовало тому, что в душах женской половины населения он оставил по себе очень приятные воспоминания: все дамы уверяли, будто невозможно найти другого сеньора, кто так благородно гарцевал бы на коне для парадных выездов.

Наконец после череды балов, обедов и ужинов граф построил своих солдат, заставил мэра и жителей города вновь принести ему данную уже однажды присягу в верности и отправился в Бордо.

Прибыв в город, он дал отдых солдатам, слугам и прочему люду, щедро вознаградив всех за добрую службу.

Потом, через несколько дней, он сел на корабль и отплыл в Англию, не заехав предварительно к Эдуарду, чтобы доложить об удачном походе.

Теперь мы ненадолго покинем Францию и посмотрим, что происходит в Шотландии, ибо мы приближаемся к концу нашей книги и события приводят нас на родину Роберта Брюса.

X

Итак, перед тем как отправиться в Кале, граф Дерби ненадолго задержался в Англии.

В письмах, получаемых им от Эдуарда III, содержались просьбы короля проследить за тем, что происходит в Лондоне, и убедиться, следует ли верить в скорое вторжение шотландцев: слухи о нем дошли до короля; он сам предчувствовал его, слушая гонцов от королевы Филиппы.

Сразу же заметим, что Шотландия находилась в очень жалком положении.

Вальтер Скотт по этому поводу пишет следующее:

«В ту эпоху, когда все вопросы решались в пользу самой крепкой руки и самого длинного меча, в законах уже нельзя было найти ни спасения, ни защиты. Люди перестали возделывать землю, потому что, судя по всему, человек, засеявший поле, не мог рассчитывать собрать урожай. При подобном варварском укладе жизни сохранилось мало религиозных чувств, а народ настолько свыкся с несправедливыми и кровавыми деяниями, что все законы человечности и милосердия бессовестно попирались. В лесах находили несчастных, умерших от голода вместе со своими домочадцами; страна так обезлюдела и одичала, что пугливые лани выходили из лесов, приближаясь к городам и жилищам людей. Целые семьи были вынуждены кормиться травой, а находились и такие люди, что, как рассказывают, употребляли более страшную пищу — плоть себе подобных. Один несчастный ставил капканы, в которые попадали, словно дикие звери, человеческие создания, и поедал их. Этого людоеда звали Кристиан Крючник (он применял для своих чудовищных капканов крюки или скобы).

Среди всех этих ужасов шотландские и английские рыцари, когда между ними воцарялось недолгое перемирие, заменяли битвы турнирами и прочими конными упражнениями, —  продолжает романист-историк. — Цель этих игр заключалась не в том, чтобы биться всерьез, а в том, чтобы выяснить, кто лучше владеет оружием. Вместо того чтобы состязаться в ловкости, стремясь прыгнуть выше всех, или оспаривать приз в беге и скачках, дворяне, согласно моде тех времен, сходились в поединке, то есть, облачившись в боевые доспехи и вооружившись длинными копьями, набрасывались друг на друга до тех пор, пока один из них не оказывался выбитым из седла и сброшенным на землю. Иногда они сражались пешими, используя меч или боевой топор, и, хотя это были всего лишь игры, в которых руководствовались куртуазностью, можно было видеть, как в этих никчемных схватках погибало много бойцов, словно сражались они на поле настоящей брани».

Когда граф Дерби прибыл в Лондон, он застал перемирие, по крайней мере его видимость, между двумя государствами.

Граф, доложив о своем походе королеве, приехал в Берик, где объявил, что будет устроен большой турнир, на который он пригласит всех шотландских рыцарей, кои изъявят желание сразиться.

В ту эпоху в Шотландии было немало храбрецов, что никогда не отказывались от битв и турниров.

В тот же день, когда он объявил о турнире, граф Дерби послал в Шотландию шпионов; ведь время, что шотландские рыцари проведут на турнире, они не смогут потратить на приготовление к задуманному вторжению, а он, граф Дерби, успеет предупредить Эдуарда, если оно будет предпринято.

Шпионы вернулись.

— Ваша светлость, есть полная уверенность, что это вторжение произойдет, — сообщили они графу.

— И кто будет им руководить?

— Король Давид Брюс собственной персоной.

— Кто еще командует его армией?

— Александр Рамсей, Уильям Дуглас и кавалер Лидсдейл.

— Приедут ли эти рыцари на турнир?

— Да, ваша светлость.

Граф, вместо того чтобы предупредить Эдуарда, чье пребывание во Франции было столь выгодно для успеха его замыслов, велел известить обо всем королеву, дабы те из рыцарей короля, кто остался в Англии, были готовы отразить вторжение шотландцев, и стал ждать турнира.

Приехали участники его.

Граф принял их с почестями, подобающими их высокому положению, и, обратившись к Рамсею, спросил:

— Не будет ли вам угодно сказать, с каким оружием должны сражаться рыцари?

— С металлическими щитами, — ответил Рамсей.

— Нет, нет, — возразил граф, — слишком невелика будет честь, приобретенная в подобном поединке. Давайте лучше пользоваться легкими доспехами, которые мы надеваем в дни битвы.

— И, если вы не возражаете, в шелковых куртках, — предложил Александр Рамсей.

Решено было облачиться в легкие доспехи.

И настал день турнира.

В числе главных рыцарей, внесенных в список участников, со стороны шотландцев значились Грэхэм, Дуглас, Рамсей и Лидсдейл.

Со стороны англичан — граф Дерби и барон Талбот.

Каждый из них знал, что ему предстоит сражаться с настоящим врагом, ведь граф Дерби раскрыл им замыслы Шотландии и даже сказал Талботу:

— Барон, неужели вы удовольствуетесь вашими легкими доспехами?

— Да, — ответил барон.

— Прекрасно! Но если вы мне доверяете, то послушайте мой совет: наденьте вторые латы хотя бы на грудь.

— Почему?

— Потому что, раз мы разгадали в наших противниках серьезных врагов, они не пощадят нас; и им тоже должно быть хорошо известно, что мы им вовсе не друзья, а король Англии слишком нуждается в отважных рыцарях, чтобы я дозволил вам без повода подвергать себя опасности.

— Благодарю за совет, ваша светлость, я последую ему.

Мы описываем этот турнир во всех подробностях только потому, что он был одним из самых кровавых и вместе с тем самых прекрасных турниров той эпохи.

Граф Дерби должен был сразиться с Лидсдейлом и Рамсеем; Талбот — с Грэхэмом и другим шотландским рыцарем, чье имя до нас не дошло.

Потом должны были сойтись в поединке другие рыцари, храбрые, но менее знатные, нежели названные.

После многих незначительных поединков шевалье Лидсдейл ударил копьем в щит графа Дерби. Тот выехал из своего стана.

Лидсдейлу не пришлось дважды вступать в поединок, так как, получив ранение в правую руку, он был вынужден выйти из игры.

Граф вернулся в свой стан под ликующие крики зрителей, а сменивший его Талбот коснулся щита сэра Патрика Грэхэма, грозного турнирного бойца.

Вот тут-то Талбот почувствовал признательность графу за совет, который тот ему дал, ибо копье противника пробило его двойную кирасу и на палец вонзилось в тело.

Будь он в куртке, то неминуемо бы погиб.

Так завершился первый день турнира.

Вечером, за ужином, один английский рыцарь пожелал отомстить за поражение Талбота и бросил Грэхэму вызов завтра сразиться с ним в поединке с тремя выходами.

— Вот как! Ты хочешь помериться силами со мной? — спросил Грэхэм. — В таком случае вставай пораньше и исповедуйся в грехах, ибо вечером ты будешь держать ответ перед Богом.

Слух об этом вызове быстро распространился, и на следующий день, когда Грэхэм, уже победивший накануне, снова появился на ристалище, все взоры устремились на него: зрители сгорали от любопытства, желая узнать, выиграет ли он свое кровавое пари.

Патрик Грэхэм выехал на середину ристалища и, увидев приближавшегося к нему противника, крикнул:

— Сделали ли вы то, о чем я вам говорил, мессир?

— Так же как и вы, сэр.

— Значит, вы умрете без исповеди, а это несчастье, если человек — истинный христианин, каким, я полагаю, вы являетесь.

Произнеся эти слова, Грэхэм посмотрел вперед, крепче сжал копье и, пустив во весь опор своего коня на английского рыцаря, насквозь пронзил его копьем.


Рыцарь рухнул на землю.

Все произошло так быстро и вместе с тем так страшно, что восхищение сменилось ужасом: Грэхэм ехал назад посреди всеобщего молчания.

Рукоплескания раздались лишь тогда, когда на арене вновь появился граф Дерби.

Дамы и девицы в Сен-Жан-д’Анжели были совершенно правы, утверждая, что граф был самым красивым всадником, какого только можно было увидеть на парадном коне.

Трудно было представить себе более изящного рыцаря, чем граф, выехавший на ристалище, хотя он был бледен и кровь кипела в его жилах: он жаждал отомстить за смерть того, кого убили на его глазах.

Уильям Рамсей, родственник Александра Рамсея, о коем мы говорили ранее, принял вызов графа.

Уильям был столь же храбрый рыцарь, как и его брат.

Противники кинулись друг на друга.

Уильям целил, подобно своему предшественнику, в грудь, а граф хотел поразить противника в голову.

Оба копья сломались, оба коня поджали колени, но бойцы удержались в седлах.

Каждый взял новое копье, и поединок возобновился.

Исход второго столкновения был иным, хотя оба рыцаря по-прежнему стремились сразить друг друга.

Копье Уильяма скользнуло по латам, а копье графа, пробив шлем противника, пригвоздило шлем к черепу.

Уильям раскинул руки и упал.

Все сочли его убитым, хотя он еще дышал, но так слабо, что, когда рыцаря перенесли в его стан, первым делом послали за священником.

Уильям исповедовался, не успев снять шлема.

— Пусть Бог даст и мне исповедаться с шлемом на голове и умереть в доспехах! — сказал граф Дерби, ничем больше не занимавшийся, кроме как заботой о раненом.

Когда исповедь закончилась, Александр Рамсей положил своего брата на землю и, поставив правую ногу на голову раненого и собрав все свои силы, вырвал обломок копья из шлема и черепа.

После чего тот встал и, потирая лоб, с улыбкой сказал:

— Ладно, вот я и ожил!

Турниры были закончены.

Были розданы призы (граф проявил обычную свою щедрость), и все разъехались по домам.

Граф же немедленно выехал в Кале, где застал осаду в прежнем состоянии.

— Какие новости, кузен? — спросил король после того, как обнял графа.

— Хорошие, государь. Шотландия готовится к вторжению в Англию.

— И это вы называете хорошими новостями! — возразил Эдуард.

— Да, государь, ибо вся страна знает о нем, и, если с шотландцами не случится беды, меня это сильно удивит. Неужели, ваше величество, вы полагаете, что я покинул бы Англию, если бы вашему прекрасному королевству угрожала хоть малейшая опасность?

— Вы правы, — согласился король. — Подождем здесь.

XI

Так обстояли дела, когда возник новый инцидент, который мы не можем обойти молчанием.

Рамсей и Лидсдейл были старыми друзьями и давними боевыми товарищами и всегда сражались бок о бок, когда речь шла об отражении нашествия англичан.

Но случилось так, что в одной из последних битв Рамсей взял штурмом укрепленный замок Роксбург, что еще больше усилило к нему расположение короля.

В то время — сразу после турнира, — когда должно было начаться вторжение, Давид Брюс изъявил желание вознаградить этот подвиг и назначил Рамсея шерифом графства Роксбург, на должность, что прежде занимал кавалер Лидсдейл.

Старая дружба не выдержала испытания, когда Лидсдейл узнал, что король обездолил его в пользу Рамсея.

В тот день, когда Рамсей вершил правосудие в Хэрике, на него напала группа вооруженных людей, среди которых он заметил Лидсдейла.

Рамсей был ранен, но, будучи убежден, что друг не может желать ему смерти, позволил отвезти себя в уединенный замок Эрмитаж, затерянный среди болот Лидсдейла.

Там он был брошен в подземелье, и дверь за ним закрылась, чтобы больше не открыться никогда.

Сквозь щели в потолке этой темницы — над ней располагался склад зерна, — сыпались зернышки: в течение многих дней они были единственным пропитанием узника, но он все-таки умер; четыре века спустя его кости были найдены каменщиком, раскопавшим руины замка.

Давид Брюс, узнав о совершенном преступлении, страшно разгневался и изъявил желание отомстить, но кавалер Лидсдейл был слишком могуществен, чтобы его можно было наказать; к тому же короля тогда поглощали другие заботы, а не желание покарать человека, в ком он скоро будет испытывать столь большую надобность.

Однако кавалер Лидсдейл не забыл о тех преследованиях, которым Давид Брюс пытался его подвергнуть, и тоже дал зарок когда-нибудь, если представится случай, отомстить за себя.

Тем временем король продолжал готовиться к вторжению.

Вначале он собрал значительную армию и, убежденный, что никому не известны его планы, а также уверенный в отсутствии короля Эдуарда, вторгся в Англию через западные границы и пошел на Дарем, сметая все на своем пути и совершая в Англии то, что Эдуард с графом Дерби творили во Франции.

Давид Брюс двигался вперед, по-прежнему уверенный в йобеде.

Но лорды северных графств тоже собрали войско и, смяв авангард шотландской армии, внезапно атаковали ее главные силы.

Английская армия, где было много священников, шла, распевая псалмы и неся вместо знамени распятие.

Бог защитил тех, кто считал его своим Спасителем.

На каждом шагу шотландцы сталкивались с новыми бойцами, казалось возникавшими из-под земли, подобно воинам Кадма.

Королева Англии прибыла в город Невил на реке Тайн; ее сопровождали архиепископ Йоркский, архиепископ Кентерберийский, епископ Даремский, епископ Линкольнский, сэр Перси, сэр Рос, сэр Монбрей и сэр Невил, которым граф Дерби, уезжая в Кале, отдал самые строгие указания.

Одновременно на помощь англичанам подходили люди из северных земель, из Нортумберленда и Уэльса; они спешили сражаться с шотландцами не столько ради королевы, сколько ради спасения родины.

Король Шотландии и его люди, узнав, что англичане собрались в Невиле, чтобы выступить против них, отправили к этому городу разведчиков, сжигавших на своем пути деревушки, и англичане видели пламя отовсюду.

На другой день Давид Брюс со своей армией, состоявшей из более чем сорока тысяч человек, занял позицию почти в трех милях от Невила, на землях сеньора Невила, и велел сообщить тем, кто находился в замке, что если они пожелают выйти на равнину, то шотландцы охотно вступят с ними в бой.

Англичане на это согласились и выступили из города; их было тысяча двести рыцарей, три тысячи лучников и еще пять тысяч солдат из Уэльса.

Видя, что их так мало, шотландцы, уверенные в победе, построились в боевой порядок, что со своей стороны сделали и англичане.

Последние разбились на четыре боевых полка.

Первым командовали епископ Даремский и сэр Перси; вторым — архиепископ Йоркский и сэр Невил; третьим — епископ Линкольнский и сэр Монбрей; четвертым — мессир Эдуард Бейёль и архиепископ Кентерберийский.

Королева Филиппа Геннегауская находилась среди своих людей (несколько лет назад так же поступала графиня Монфорская), призывая их доблестно сражаться во имя чести короля и королевства.

Королева главным образом взывала к четырем прелатам и четырем баронам, но те не нуждались в ее увещеваниях, ибо принадлежали к людям, честно исполняющим свой долг, независимо от того, вместе ли с ними король или он отсутствует.

Сразу же после отъезда королевы, укрывшейся в замке Невил, армии сошлись.

Первыми с обеих сторон вступили в дело лучники, но шотландские стрелки продержались недолго. Этот удар, был, наверное, самым страшным, как читаем мы в рассказах о битве.

Противники стремились сделать что могли: шотландцы — поправить свои первые неудачи, англичане — сдержать обещание, данное королеве, поэтому битва, начавшаяся утром, еще продолжалась в четыре часа дня.

Сэр Джон Грэхэм предложил, если ему пожелают дать кавалерийский полк, рассеять английских лучников, которые стреляли и убивали с присущей им ловкостью, и благодаря им победа начала склоняться на сторону Англии; но, несмотря на то что подобная попытка решила успех битвы при Баннокберне, Грэхэм не мог добиться позволения на этот маневр.

Постепенно в шотландской армии стала воцаряться неразбериха.

— Государь, вы слишком рискуете, вы ранены, уезжайте, — обратился к королю Александр Рамсей, несший королевское знамя.

— Разве это имеет значение? — спросил Давид Брюс. — Мы не отступим, или же я дам убить себя как последнего из моих лучников.

В эту секунду вторая стрела ранила короля в плечо.

Тогда, схватив боевой топор, он бросился в гущу врагов, словно самый безвестный из солдат.

Давида Брюса заметил человек по имени Джон Копленд, дворянин из Нортумберленда.

Он быстро пробился сквозь толпу сражающихся и пошел прямо на короля Шотландии.

И тут между королем и дворянином завязалась отчаянная схватка, ибо первый понимал, что если он погибнет или будет взят в плен, то обеспечит победу англичанам, а второй сознавал, что если он быстро не одолеет своего противника, то его самого непременно убьют те, кто подоспеет на помощь королю.

Сильный удар, который Давид Брюс получил по правой руке, выбил у него топор. Джон Копленд воспользовался этим и сгреб в охапку своего царственного противника, который, однако, сумел нечеловеческим усилием выхватить кинжал и одним ударом выбил дворянину два зуба; но тот не разжал рук, и король, обессиленный борьбой и двумя ранениями, остался во власти английского рыцаря.

Начиная с этой минуты битва была закончена.

Александр Рамсей поспешил на помощь своему повелителю, но сумел лишь погибнуть у него на глазах.

Джон Копленд, взяв два десятка солдат, выбрался из толпы и поскакал так быстро, что за день проехал пятнадцать миль, и уже вечером король Давид Брюс оказался заточен в замок, носящий название Горделивый; он принадлежал Копленду, взявшему короля в плен и поклявшемуся, что отдаст своего пленника только самому Эдуарду.

После захвата короля левое крыло шотландцев какое-то время продолжало держаться, но тщетно, хотя этой части армии удалось выполнить отход под командованием графа Марча, мужа графини Марч, по прозвищу Агнесса Черная, которая несколько лет тому назад, когда муж отсутствовал, очень доблестно защищала от графа Солсбери замок Данбар.

Эта оборона была столь примечательна, что мы посвятим ей небольшое отступление.

Граф Марч стал на сторону Давида Брюса и отправился воевать вместе с регентом. Графиня (из-за смуглой кожи ее Прозвали Агнессой Черной) была достойной дочерью Томаса Рандольфа, графа Муррея. Замок Данбар, где она жила, был выстроен на горной гряде, тянувшейся до самого моря. Существовал лишь один проход, ведущий в глубь земель, но он был так сильно укреплен, что слыл неприступным.

На этот замок и пошел штурмом Солсбери, стремившийся взять его любой ценой.

Он начал с того, что выдвинул вперед орудия, метавшие огромные камни; но невозмутимая Агнесса Черная стояла на крепостной стене и отвечала на этот обстрел лишь тем, что белым платком протирала те места, куда ударяли камни, как будто штурм предпринимался лишь затем, чтобы слегка запылить стены.

Тогда граф Солсбери принял решение выкатить под стены некое подобие дома на колесах, называемого «свиньей», ибо формой он несколько напоминал спину кабана. Это сооружение укрывало сидящих там солдат от стрел и камней осажденных, и его подкатывали к замку; из «свиньи» осаждающие могли без помех стрелять, подкапывать стены, топорами и мотыгами пробивая в них пролом.

Графиня, увидев, что эта махина приближается к стенам замка, издевательским тоном крикнула графу Солсбери:

Берегись, Солсбери-бандит,

Поросят «свинья» родит.

С этими словами она подала сигнал, и огромный кусок скалы — графиня заранее приказала ее подрубить — рухнул с высоты крепостных стен на крышу «свиньи», и она разлетелась вдребезги; Агнесса, видя, как разбегаются беззащитные англичане, пытаясь спастись от падения обломков и сыплющихся на них из замка стрел, ликовала:

— Смотрите-ка на этот выводок английских поросят!

По такой жене легко можно было рассудить, каким же был ее муж. Под его командованием отступление прошло довольно удачно. Шотландцы оставили на поле битвы около пятнадцати тысяч погибших.

Королева Англии, узнав о происшедшем, села на свою парадную лошадь и поторопилась как можно быстрее приехать на место, где разыгралась битва. Там она спросила, что стало с королем Шотландии. Ей ответили, что короля захватил Джон Копленд и увез с собой.

Тогда она написала рыцарю Копленду, чтобы он доставил к ней августейшего пленника, присовокупив при сем, что ему следовало бы сделать это сразу же после захвата его.

Она вручила письмо одному из своих рыцарей, и тот ускакал в замок Горделивый.

Госпожа Филиппа вернулась на поле битвы, где собралась английская армия, и от всей души поздравила ее с победой.

Здесь же ей были представлены граф Муррей, мессир Уильям Дуглас, мессир Роберт Бесси, епископ Абердинский, епископ Сент-Эндрюский, кавалер Лидсдейл и другие благородные пленники англичан.

На другой день пришел ответ от Джона Копленда.

Он был категоричен: Копленд отказывался передать своего пленника кому-либо, кроме короля Эдуарда, и прибавил, что Давид Брюс находится под надежной охраной и не убежит.

Повелительница Англии не смогла добиться ничего и осталась недовольна своим оруженосцем.

Она написала королю о результате сражения, а король повелел Джону Копленду приехать в Кале и лично доложить ему об удаче — пленении короля Шотландии.

Когда стала известна эта новость, граф Лидсдейл, видевший, как умер Рамсей, и ставший — об этом мы уже писали — пленником англичан, попросил у королевы аудиенции.

— Ваше величество, я хотел бы встретиться с королем Англии, чтобы сообщить ему кое-какие вещи, за что он будет мне только признателен. Я прошу вас отпустить меня под честное слово, позволив мне отправиться к королю вместе с сэром Коплендом, чьим пленником я буду.

Просьба графа Лидсдейла была удовлетворена, и он уехал вместе с рыцарем.

Давид Брюс был заточен в замке, стоявшем на дороге, ведущей к Нортумберленду и Уэльсу.

XII

Когда Эдуард увидел оруженосца и узнал, что это Джон Копленд, он, взяв его за руку, пригласил на трапезу:

— Добро пожаловать с миром, мой верный слуга, благодаря своей отваге взявший в плен нашего противника, короля Шотландии.

— Государь, все, что я сделал, мог бы совершить любой, — ответствовал Джон Копленд, — но не держите на меня зла, если я не отдал пленника королеве, как она меня просила, ибо я подчиняюсь вам и клятву приносил вам.

— Славная услуга, которую вы нам оказали, намного дороже тех извинений, что вы нам приносите, и позор падет на всех, кто дурно о вас подумает! Вот что вам теперь предстоит сделать. Вы покинете Кале, вернетесь в свой дом, возьмете вашего пленника и привезете его к моей супруге. А чтобы вознаградить вас за это, я возвожу вас в звание знаменного рыцаря, делаю вас при этом моим личным оруженосцем и придворным и жалую доходом в шестьсот фунтов стерлингов.

— Государь, я исполню все, что вы мне приказываете, — сказал тогда Джон, — но я увезу с собой сэра Лидсдейла; он тоже ваш пленник, хотя и получил от королевы дозволение встретиться с вами и договориться о выкупе.

— Прекрасно! Приведите к нам пленника; мы не оставим его здесь, если нас устроит предложенный им выкуп; если выкуп нам подойдет, мы отправим рыцаря назад в Англию.

Когда оруженосец ушел, кавалера Лидсдейла допустили к королю.

— Государь, — обратился он к Эдуарду, — я приехал не только предложить вам за себя выкуп, но и дать вам хороший совет.

— И чем же объяснить, что враг, мой пленник, хочет оказать мне услугу?

— Это объясняется тем, государь, что он должен отомстить за себя тому или тем, у кого он находился на службе, когда попал в плен.

Кажется, совет оказался дельным, а услуга по-настоящему важной, потому что в конце первой их беседы король сказал графу:

— Отлично, мессир, мы благодарим вас за все, что вы нам рассказали, и с выгодой для нас воспользуемся этим. Будьте уверены, король Давид Брюс находится в надежных руках и не скоро доведется ему увидеть ту страну, где он не смог усидеть. Вы свободны, мессир; услуги, подобные той, что вы мне сейчас оказали, стоят четырех ваших выкупов, примерно столько, сколько мы могли бы запросить с вас.

Граф Лидсдейл покинул Францию и вернулся в Шотландию, где уже стало известно о его поездке в Кале.

Тем временем Джон Копленд возвратился в Англию, объявив о приказе, полученном от Эдуарда, и дарах короля. Все люди Копленда охраняли пленника во время его перевода из замка Горделивый в город Берик, где располагалась королева.

Итак, они отправились за Давидом Брюсом.

Джон доставил его королеве; она еще испытывала легкое раздражение из-за отказа Копленда привезти к ней короля Брюса раньше, но забыла о своей досаде, увидев, что добилась всего, чего желала, и выслушав убедительные доводы, приведенные Джоном.

После этого у нее осталась лишь одна забота — поехать во Францию, встретиться с мужем и сыном, которых так давно не видела.

Она посетила город Берик, замок Роксбург, город Дарем, город Невил-на-Тайне и все гарнизоны, расположенные на дорогах Шотландии.

Королева доверила защиту графства Нортумберленд сеньорам Перси и Невилу, после чего, выехав из Берика, возвратилась в Лондон и привезла с собой короля Шотландии, графа Муррея и всю шотландскую знать, плененную англичанами.

Въезд королевы в Лондон стал подлинным триумфом, а радость англичан при виде плененного короля Шотландии была неописуема.

Королева заточила пленных в лондонскую тюрьму и приказала приготовить все для ее отъезда.

Она отплыла из Лондона и благополучно прибыла в Кале, где мы скоро встретимся с ней.

А сейчас вернемся к сэру Лидсдейлу. О его визите к королю Англии было известно, как мы писали, и шотландцы, зная, что он вернулся, думали, будто он провел с Эдуардом переговоры об освобождении их короля. Но они были далеки от истины и постепенно уверовали, что этот визит был отнюдь не услугой, оказанной Шотландии, а скорее предательством.

Тут-то все вспомнили, что граф убил Рамсея и что он так и не простил королю Давиду Брюсу желания наказать его за эту смерть.

Предположения уже стали перерастать в уверенность, когда Уильям Дуглас, родственник и крестник Лидсдейла, предложил ему поохотиться в Эттрикском лесу.

Кавалер Лидсдейл, страстный охотник, приглашение принял.

Вечером принесли труп Лидсдейла. Его убил Уильям Дуглас.

И это было к лучшему, ибо все забыли о последнем поступке в жизни Лидсдейла, а помнили лишь об услугах, что он оказал Шотландии, и о его злосчастной случайной смерти.

* * *

Осада Кале продолжалась и доставляла англичанам много хлопот.

В самом деле, король Франции, потерпевший неудачу в оказании помощи Шотландии, так хорошо укрепил крепости в графствах Гинь, Артуа и Булонь, а на морских подступах к Кале расположил такое множество генуэзцев и нормандцев, что англичане, пытавшиеся предпринять вылазки из построенного ими города, часто натыкались на твердое и опасное сопротивление.

Решающего штурма, правда, предпринято не было, хотя ни дня не обходилось без стычек, когда и с той и другой стороны погибали люди.

Поэтому король Англии и его военный совет дни и ночи напролет изобретали всевозможные орудия, придумывали различные сооружения, чтобы успешнее вести осаду и заставить жителей Кале сдаться. Но ничто не могло их сломить, и единственным решительным средством, к которому могли бы прибегнуть осаждающие, было уморить жителей Кале голодом.

Но у этого средства была помеха, ибо имелись два человека, два моряка, изменчивые, как Протеи, ускользающие, словно тени; они беспрестанно снабжали город продовольствием.

Одного из этих людей звали Маран, другого — Местриель.

Англичане долго не могли сообразить, каким образом к жителям Кале доставляются припасы, но все-таки они застигли на месте преступления двух моряков, везущих в город товары.

Тогда они бросились за ними в погоню; но это было все равно, что преследовать призраки или пожелать схватить неуловимого Протея.

Оба моряка всегда ускользали, и не только ускользали, но, поскольку они лучше англичан знали море и дороги, наводили их на скалы или заманивали в ловушки, подобно пению сирен или эху Лорелеи.

Продолжалось это долго, так как король Англии все еще продолжал стоять под стенами Кале; в конце концов англичане отказались от желания поймать этих двух моряков, ставших последней опорой жителей города.

Во все время осады Эдуард III беспрерывно заигрывал с коммунами Фландрии, поскольку рассчитывал благодаря фламандцам гораздо легче добиться своей цели.

Король Англии наобещал им так много, что фламандцы, которые, кстати, большего и не просили, растрогались.

В обмен на свою помощь фламандцы хотели, чтобы им отдали Лилль, Дуэ и соседние с ними владения.

Король обещал им все, чего они требовали, и в ответ на это фламандцы осадили Бетюн.

Командовал этими войсками капитан по имени Удар де Ранти: он был изгнан из Франции и обратил свое оружие против Филиппа.

Но за Францию стояла четверка бравых рыцарей — Жоффруа де Шарни, Бодуэн Денфрен, Жан д’Андар и наш давний знакомец Эсташ де Рибомон.

XIII

Четверо рыцарей, чьи имена мы привели, так стойко защищали город Бетюн, что против них англичане были бессильны.

Тогда Эдуард III вернулся к своему первому намерению, то есть пожелал, чтобы Людовик Мальский — после смерти отца, погибшего при Креси, он стал графом Фландрским — женился на его дочери Изабелле.

Это был дерзкий замысел.

Какой бы интерес ни представляла собой сия политическая авантюра, она все-таки затруднялась тем, что надо было заставить человека жениться на дочери убийцы его отца.

Для этого было необходимо, чтобы либо интересы оказались слишком сильны, либо граф — совсем плохим сыном, либо женщина — несравненной красавицей.

Однако вся Фландрия, очень надеясь извлечь из этого союза большие выгоды и помня обещание, данное Гергардом Дени, была готова согласиться на этот брак и открыто заявляла, что желает его; это очень радовало Эдуарда, потому что таким способом он гораздо надежнее обеспечивал себе поддержку Фландрии, и фламандцам не без основания казалось, что если их союзницей будет Англия, то они смогут смело противостоять королю Франции, чье покровительство было им куда менее выгодно, нежели союз с Эдуардом III.

С другой стороны, граф Людовик Мальский, воспитанный при дворе Франции, говорил то же, о чем мы сейчас сказали: что он никогда не женится на дочери человека, убившего его отца.

Возникла и другая трудность.

Герцог Иоанн Брабантский очень желал, чтобы молодой граф взял в жены его дочь, и дал обещание отдать ему в руки графство Фландрское. К тому же герцог одновременно давал понять, что, если брак будет заключен, он добьется того, что фламандцы примут его сторону и выступят против короля Англии. Поэтому король Франции и согласился на этот брак.

Получив согласие короля Франции, герцог Брабантский прислал во Фландрию своих послов, направив их к самым влиятельным горожанам. Короче, герцог так ярко приукрасил приведенные им доводы, что магистраты славных фландрских городов признали своим сеньором молодого графа, передав ему, что если он пожелает приехать к ним и слушаться их советов, то они станут его добрыми и честными подданными, позволив ему вершить во Фландрии правосудие больше и лучше, чем любому другому графу до него.

Граф приехал во Фландрию и был встречен с великой радостью.

Но как только Эдуард III узнал о случившемся, он сразу же послал во Фландрию графа Норхэнтона, графа Арондейла и сеньора Кобхэма, которые провели долгие переговоры и так настойчиво оказывали давление на коммуны Фландрии, что произошла полная перемена во взглядах фламандцев и они вопреки тому, что говорили раньше, сочли более выгодным, чтобы их сюзерен взял в жены дочь короля Англии, а не дочь герцога Брабантского.

Как видим, в ту эпоху политика еще делалась с трогательной наивностью.

Однако, сколь бы хорош ни был совет, граф не желал ему следовать, по-прежнему повторяя, что ничто на свете не принудит его жениться на дочери человека, чьи притязания привели к смерти его отца.

Тогда фламандцы, поняв, что уговорами ничего не добьются, прибегли к последнему средству, остававшемуся у них, — схватили графа и заключили его в тюрьму, пусть удобную, но не переставшую от этого быть тюрьмой, и объявили ему с уважением, какое испытывали к своему повелителю: все ими предпринятое делается для его же блага, и, поскольку он не подчиняется им по доброй воле, они хотят силой принудить его к счастью.

Некоторое время граф держался стойко, но он не привык находиться в заточении и в конце концов изменил свое решение. Поэтому он сказал фламандцам, что последует их совету: ведь они желают ему больше добра, чем кто-нибудь в любой другой стране.

Эти слова привели в восторг фламандцев: они открыли ворота тюрьмы и предоставили ему возможность снова предаваться любимым забавам, как, например, охоте на водоплавающих птиц, которой он занимался по берегам рек (пленник обожал это развлечение и, лишившись его, тяжко страдал). Но тем не менее фламандцы не прекратили слежки за ним, и, вместо темницы из четырех стен, его тюрьма оказалась на вольном воздухе, ибо его охраняли так тщательно, что он едва мог «отойти помочиться», как пишет Фруассар.

Так продолжалось до тех пор, пока фламандцы не попросили короля и королеву, находившихся под стенами Кале, приехать в аббатство Берг для заключения брака, на который, в конце концов, граф согласился.

И потому был назначен день, когда обе стороны должны были встретиться между Ньивпортом и Гравлином.

Сюда же съехались самые знатные люди из славных городов Фландрии; они привезли своего молодого повелителя, и тот склонился в учтивом поклоне перед королем и королевой Англии, вышедшим ему навстречу с огромной свитой.

Эдуард взял графа за руку и принес извинения за смерть его отца, произнеся ласковые и благожелательные слова, которые ему так легко удавалось находить, прибавив при сем, что он не желал верить услышанному о графе Фландрском ни на первый, ни на второй день после битвы при Креси.

Казалось, Людовик Мальский был очень доволен приведенными Эдуардом доводами, и речь шла только о браке и статьях брачного контракта.

Потом обсудили некоторые договора, что следовало заключить, и отдельные обязательства, что надлежало исполнять; после чего граф был помолвлен с принцессой Изабеллой, дочерью короля Англии, дав слово жениться на ней.

Свадьба была отложена до того времени, когда появится больше досуга для ее устройства, и англичане вернулись продолжать осаду Кале, тогда как фламандцы отправились восвояси; обе стороны были очарованы друг другом.

Таково было положение вещей. Время, оставшееся до дня свадьбы, было использовано королем Англии лишь на приготовления, необходимые для того, чтобы придать этому празднику бо́льшую пышность и выбрать прекрасные, дорогие украшения, которыми он собирался одаривать по сему случаю.

Королева, тоже не желавшая отставать от короля, превзошла в щедрости всех дам своего времени.

Возвратившись во Фландрию, молодой граф продолжал предаваться забаве, столь любезной его сердцу, состоявшей, как мы уже сказали, в охоте на водоплавающих птиц. Он, казалось, был в восторге от предстоявшего брака и принимал его с явно бо́льшим удовольствием, чем могли бы думать те, кто советовал заключить его.

Фламандцы, поверившие в искренность своего сюзерена, несколько ослабили слежку: после всего, что произошло, она могла бы показаться оскорблением.

Наступил вторник, 3 апреля, день праздника Пасхи.

Через неделю должна была состояться свадьба.

Утром 3 апреля стояла великолепная погода, поэтому граф встал рано и послал за своим сокольничим, сумевшим быстро собраться.

Сев на коней, они отправились в дорогу. Так они ехали довольно долго, пока сокольничий, увидев взлетевшую цаплю, не напустил на нее своего сокола, что не замедлил сделать и граф.

Соколы бросились в погоню за цаплей, а вслед за ними поскакал Людовик Мальский.

— Кто ее возьмет? Кто возьмет? — повторял он, пришпоривая коня.

Он мчался вперед, оставив позади сокольничего, у которого был не такой резвый конь, как у сеньора.

Когда граф счел, что отъехал уже достаточно далеко, он обернулся и, убедившись, что стражники, сколь бы быстры они ни были, догнать его не смогут, вонзил шпоры в брюхо коню и скрылся.

Сначала стража пыталась его преследовать, но вскоре убедилась, что это бесполезно.

Граф пробрался в Артуа, где оказался вне досягаемости. Оттуда он приехал к Филиппу VI и рассказал ему, как его принуждали к браку с дочерью Эдуарда и каким образом он, ради любви к королю Франции избежал тюрьмы и брака.

Филипп VI поблагодарил его за мужество и преданность.

Что касается Эдуарда, то он, узнав о бегстве графа, легко принял принесенные ему фламандцами извинения, поскольку превосходно понимал, что они здесь ни при чем, и поскольку, кстати, его интерес заключался в том, чтобы поддерживать с ними союз; пока же он полностью посвятил себя осаде Кале.

Можно было бы смело утверждать, что король намеревался провести остаток своей жизни под стенами этого города, ибо он почти не изъявлял желания уйти оттуда и со всеми удобствами вел осаду.

Здесь он, как и в Лондоне, держал двор, и к нему с визитами являлись то рыцари Фландрии и Брабанта, то рыцари Геннегау и Германии, которых он осыпал подарками.

В это время приехал из Пруссии сир Робер Намюрский (тот, кого сир Спонтен возвел в рыцари на Святой Земле).

Робер Намюрский был молод и храбр, обожал воинские подвиги и турнирные схватки.

Помимо того, он не встал еще на сторону кого-либо из королей, сражавшихся друг против друга; но, поскольку он был племянником Робера Артуа, коего столь милостиво принял Эдуард, душевные порывы склоняли его к Англии.

Поэтому он собрал всех рыцарей и оруженосцев, какими мог располагать, и, выстроив их в сверкающую роскошным убранством колонну, двинулся в путь, как и подобало столь знатному сеньору.

Так он пришел под Кале, в осадный лагерь, где изъявил королю Эдуарду любовь, которую питал к нему из-за покровительства, оказанного Эдуардом его дяде, предложив свои услуги и услуги сопровождающих его рыцарей и оруженосцев.

Робер Намюрский стал ленным вассалом короля Англии; тот назначил ему содержание в триста фунтов, выплачиваемых в Брюгге.

Напомним, что после осады города Рен между королем Франции и королем Англии было заключено перемирие, имевшее целью прервать враждебные действия Карла Блуаского против графини Монфорской.

Когда истекли сроки перемирия, каждый с еще большим рвением взялся за дело: король Франции оказывал поддержку Карлу Блуаскому, а король Англии помогал графине Монфорской, так что оба короля снова оказались втянуты в войну.

Поэтому Эдуард послал из-под стен Кале на помощь графине двух храбрых и доблестных рыцарей — их звали Тома д’Ангурн и Жан д’Артюэль.

Двести конников и четыре сотни лучников были приданы этим двум капитанам, и этот отряд остановился лишь тогда, когда присоединился к графине в городе Энбон.

Здесь они встретили рыцаря из нижней Бретани по имени Танги дю Шатель и вместе с ним совершали конные рейды и вылазки против людей мессира Карла Блуаского и в принадлежавшие ему земли.

Побеждали то одни, то другие. Самым очевидным следствием борьбы стало то, что край этот был изгажен, истоптан, разграблен, а страдали бедные люди.

И вот пришел день, когда, чтобы лучше занять свое время, трое рыцарей — Тома д’Ангурн, Жан д’Артюэль и Танги дю Шатель — с большим количеством всадников и пеших воинов отправились брать богатый и сильно укрепленный город Ла-Рош-Дерьен; однако отпор горожан был столь мощным, что не оставил осаждающим надежды на успех.

XIV

Но судьба, как всегда, пришла на помощь англичанам.

Случаю действительно было угодно, чтобы в этом городе жило в три раза больше англичан, чем французов, и англичане, увидев, что город осажден соотечественниками, схватили капитана по имени Тассар де Гинь и открыто объявили, что убьют его, если он вместе с ними не перейдет на английскую сторону.

Тассар был храбрым, но проявлял мужество лишь тогда, когда смерть казалась ему оправданной и была его недругом на поле битвы, а не тогда, когда она, словно вор, убивает вас в ночи и отбирает у вас, мертвого, все, чего вы не отдали бы ей живым.

Поэтому Тассар де Гинь сделал так, как того хотели захватившие его люди; в награду за это англичане, снова ушедшие на Энбон, оставили его капитаном города, но все-таки не оказали ему полного доверия и укрепили гарнизон достаточным количеством солдат, дабы он не нарушал принятых им новых обязательств.

Узнав об этом, мессир Карл Блуаский поклялся, что он так этого не оставит, поэтому он разослал письма своим приверженцам, сеньорам Бретани и Нормандии, и откликнулось так много воинов, что ему удалось собрать тысячу шестьсот латников и двенадцать тысяч пехоты.

В этой армии было четыреста рыцарей — среди них, по крайней мере, двадцать три баронета, — которые сразу же осадили город Ла-Рош-Дерьен.

Осажденные, понимая, что они не в силах устоять против такой массы войск, слали гонца за гонцом к графине Монфорской, с просьбами о подкреплении.

Графиня в свой черед собрала тысячу латников и восемь тысяч пехотинцев, поручив командовать ими Тома д’Ангурну, Жану д’Артюэлю и Танги дю Шателю.

Выступая в поход, три рыцаря обещали ей, что они не вернутся до тех пор, пока не снимут с города осаду.

Люди графини, подойдя к французской армии на два льё, разбили лагерь на берегу реки Жоли, намереваясь наутро дать бой; но мессир Тома д’Ангурн и Жан д’Артюэль, отдохнув немного, не смогли усидеть на месте и, взяв примерно половину своих воинов, которых бесшумно вооружили и усадили на коней, ровно в полночь атаковали один из флангов армии Карла Блуаского.

Они причинили великий урон, круша все на своем пути и убивая, но не сумели вовремя отойти; вся французская армия тоже успела вооружиться, и англичанам пришлось вступить в битву, навязанную им свежими, вновь прибывшими войсками.

И тут англичане уступили.

Мессир Тома д’Ангурн был дважды ранен и взят в плен; в конце концов он остался в руках французов; Жану д’Артюэлю с кучкой своих людей удалось бежать, но большая часть его солдат погибла или была пленена.

В те минуты, когда Жан и его спутники, вернувшиеся в лагерь, рассказывали Танги сию печальную новость, сир Гарнье де Кадудаль, не сумевший подоспеть раньше, прибыл со своей сотней латников.

— Что происходит? — спросил он.

Ему поведали о неудаче, которую потерпели люди графини.

— Ну и что ж такого? — снова спросил он.

— Вам легко так говорить, — ответил Жан д’Артюэль. — Сразу видно, мессир, что вы приехали сию минуту и вам, в отличие от нас, не пришлось сражаться с тринадцатью тысячами солдат.

— Пустяки! — возразил Гарнье. — Вы знаете, что нам надо сделать?

— Слушаем вас.

— А последуете ли вы моему совету?

— Да, если он будет хорош.

— Быстро вооружите всех ваших всадников и пехоту. Ваши враги отдыхают после победы и, конечно, не ждут вас. Воспользуемся их беспечностью и атакуем их; в успехе я ручаюсь.

Совет был хорош, и его приняли.

Все взялись за оружие. Кавалерия шла впереди, за ней следовала пехота. Солнце взошло в те минуты, когда они атаковали французский лагерь, где солдаты спали в полной безмятежности.

Англичане принялись крушить палатки, сундуки с посудой и знамена; они убивали играючи, так что все это скорее напоминало заклание, нежели битву. Более двухсот французских рыцарей было убито на месте наряду с четырьмя тысячами других солдат. Карл Блуаский и все храбрецы из Бретани и Нормандии попали в плен.

Что касается Тома д’Ангурна, то его не было необходимости отбивать силой: он сам просто присоединился к соратникам, и, таким образом, ему не довелось жаловаться на долгий плен.

Никогда врагам не удавалось за столь короткое время перебить так много храбрых и благородных людей, ведь мессир Карл Блуаский потерял там цвет своего графства.

Это была великая победа для графини Монфорской, и можно было бы считать, что взятие в плен Карла Блуаского положит конец вражде; но его жена, герцогиня Бретонская, продолжила борьбу, и война теперь шла между двумя дамами — герцогиней Бретонской и графиней Монфорской.

Теперь оставим одних предаваться горю, других — радоваться этой авантюре и вернемся к королю Филиппу, терпевшему поражение за поражением.

Король Франции, видя, с каким упорством Эдуард ведет осаду Кале, и узнавая каждый день о страданиях, претерпеваемых осажденными, вдруг решил покончить со всем этим, дать англичанам сражение и, если окажется возможным, вынудить их снять осаду.

Поэтому он повелел объявить в королевстве, чтобы все рыцари и оруженосцы в день праздника Троицы съехались в город Амьен или оказались поблизости.

Все откликнулись на зов, все не преминули явиться, ибо, какую бы рану Филиппу ни нанесли, какое бы поражение он ни потерпел, в королевстве Франция такое славное и честное рыцарство, что там никогда не будет недостатка в защитниках.

Посему и сошлись в Амьене герцог Нормандский, старший сын короля, который говорил, что снова возьмет в руки оружие лишь после того, как отпустят на свободу Готье де Мони; герцог Орлеанский, младший сын короля; герцог Бургундский Эд, герцог Бурбонский, граф де Фуа, мессир Людовик Савойский, мессир Иоанн Геннегауский, граф д’Арманьяк, граф де Форе, граф де Валентинуа и еще много графов и баронов; перечисление имен могло бы произвести сильное впечатление.

Когда все собрались и стали держать совет, выясняя, каким образом можно было бы оказать помощь жителям Кале, было решено, что снять осаду возможно лишь в том случае, если будет заключен союз с фламандцами и французам будет открыт путь со стороны Гравлина.

Поэтому Филипп VI сразу же отправил во Фландрию послания, чтобы договориться об этом с фламандцами.

Но в то время у короля Англии было во Фландрии так много хороших друзей, что они никогда не оказали бы подобную любезность его сопернику.

Тем не менее обещания Филиппа VI были превосходны: он в самом деле предлагал отменить бойкот Фландрии; в течение шести лет поддерживать там очень низкие цены на хлеб; доставлять фламандцам из Франции шерсть, которую те будут обрабатывать, с привилегией продавая во Франции изготовленные из нее сукна, кроме всех прочих тканей, что они смогут поставлять; вернуть им города Лилль и Бетюн; защищать их от всех врагов, а для большей надежности в выполнении этого обещания посылать им крупные суммы; наконец, предоставлять выгодные места молодым людям благородного происхождения, не имеющим приличного состояния.

Фламандцы не поверили этим обещаниям и отвергли их, заявив при этом, что король Франции берет так много обязательств лишь для того, чтобы добиться своих корыстных целей.

Когда Филипп узнал об этом, он все-таки не пожелал отказаться от своей затеи, так как не хотел, чтобы столько благородных и доблестных рыцарей съехались напрасно.

Поэтому он объявил, что они будут наступать в направлении Булони.

Король Англии, продолжавший осаду Кале и каждый день пытавшийся изыскать способ, с помощью которого можно было бы заставить горожан сдаться, прослышал, что король Филипп, собрав огромное количество солдат, хочет дать ему сражение, сильно задумался: с одной стороны, атаковать французов — почти безумие, но, с другой стороны, ведь и на него могли напасть.

К терпению короля Англии вынуждало то, что Кале плохо снабжался съестными припасами, потому что два моряка, несмотря на их ловкость и усердие, с трудом доставляли продукты в город.

Тогда, чтобы перекрыть путь с моря, Эдуард повелел наскоро построить высокий и большой замок, приказав сильно укрепить его и сделать неприступным.

Этот форт был расположен на песчаной косе при входе в гавань, примерно там, где теперь находится Рисбан.

Спустя некоторое время после постройки этого замка англичане узнали, что в море находится караван судов с продовольствием для жителей Кале. Готье де Мони, граф Оксфорд, граф Норхэнтон, граф Пемброк и многие другие вместе с войсками погрузились на суда и на другой день после праздника святого Иоанна Крестителя встретили этот конвой по ту сторону Кротуа.

Он состоял из сорока четырех судов одинаковых размеров, причем десять галер сразу же ушли назад, в открытое море. Многие суда укрылись в гавани Кротуа, но двенадцать из них сели на мель, и экипажи их были перебиты.

На другой день, едва взошло солнце, англичане, увидев, что из Кале вышли два судна, тут же бросились за ними в погоню. Одно вернулось в порт, другое село на мель, и англичане взяли в плен владельца генуэзских галер, семнадцать генуэзцев и еще примерно четыреста человек.

В тот миг, когда его собирались схватить, владелец галер швырнул в море топор, к которому было привязано письмо капитана Кале королю Франции.

Этот жест не ускользнул от внимания Готье де Мони; он сразу сообразил, каким важным было это письмо.

На следующий день, в час отлива, какой-то человек, охваченный сильным возбуждением, бродил по берегу моря; он не сводил глаз с волн, отдалявшихся от него, и, казалось, заранее измерял глубины убегавших вдаль морских валов.

Это был Готье де Мони: ему вчера показалось, что, если судить по месту, куда был брошен топор, то море, отступая, непременно обнажит его на песке.

И Готье не ошибся.

Вдруг он радостно вскрикнул: топор с привязанным к нему письмом еще не успело смыть море.

Он схватил письмо и прочел следующее:

«Дражайший и возлюбленнейший повелитель!

Я препоручаю себя воле Вашей, пока могу сделать это. Если Вам угодно будет знать о положении города Вашего Кале, то знайте, что в час, когда мы пишем сие письмо, все мы еще живы и здоровы и сохраняем волю служить Вам и делать все, что может способствовать Вашей чести, а нашей пользе.

Но, увы, дражайший и возлюбленнейший повелитель, знайте же, что если люди в замке пока целы, то город далеко не таков, как люди: в нем не хватает зерна, вина, мяса; знайте же, что мы уже дошли до того, что едим собак, кошек и лошадей, а если так будет продолжаться еще какое-то время, мы станем пожирать людей, ибо Вы писали нам, что город надо удерживать до тех пор, пока в нем останется хоть какая-нибудь пища.

Теперь кормиться нам больше нечем.

А посему мы решили, что, если к нам скоро не подоспеет помощь, мы выйдем из города, чтобы жить или погибнуть, ибо мы предпочитаем умереть в битве, чем поедать друг друга.

Вот почему, дражайший и почтеннейший господин наш, помогите нам всем, что в Ваших силах, ибо письмо это будет последнее, которое Вы сможете от нас получить, и город Ваш пропадет, как пропадем и мы все, в нем живущие».

XV

После того, как Эдуард III ознакомился с этим письмом, он добился от фламандцев, чтобы они выступили из Фландрии со стотысячным войском и осадили славный город Эр; они так и сделали, но предварительно опустошили край, через который им пришлось проходить, чтобы подойти к этому городу.

Они сожгли Сен-Венан, Мервиль, Горнь, Эстель, Лаванти и пограничную полосу, называемую Лёве, вплоть до ворот Сент-Омера и Теруана.

Видя это, король Франции перенес свою ставку в город Аррас и послал много солдат для усиления гарнизонов в Артуа. Он посадил Карла Испанского, исполнявшего тогда по его поручению должность коннетабля, в Сент-Омере, поскольку граф д’Э и де Гинь, бывший коннетаблем Франции, стал, как мы должны напомнить, пленником короля Англии.

Когда фламандцы оставили южные границы Лёве, король Филипп решил со всей армией идти на Кале: он, хотя письмо Жана де Вьена до него не дошло, был уверен, что осажденные находятся в плачевном положении, и жаждал сделать все, чтобы снять осаду.

Кроме того, он знал, что Эдуард перекрыл подход к Кале с моря, а это не замедлит привести к потере города.

Поэтому Филипп вышел из Арраса и двинулся по дороге на Эден. Армия его растянулась на добрых три льё.

Отдохнув день в Эдене, король наутро прибыл в Бланжи, где остановился выяснить, каким путем идти дальше. Выбрав дорогу, король тут же выступил вместе со своим войском, численность которого достигала двухсот тысяч человек, и, пройдя графство Фокемон, вышел прямо на гору Сангат между Кале и Виссаном.

Французы не прятались: средь белого дня они гарцевали верхами с развернутыми знаменами, словно намеревались через несколько часов атаковать.

Когда жители Кале увидели эту внушительную армию, их охватила великая радость, так как они поверили в скорое избавление от осады; но, заметив, что французы остановились и, вместо того чтобы наступать на англичан, стали разбивать лагерь, осажденные пришли в ярость.

Эдуард же, узнав, что его царственный противник привел огромное войско, чтобы дать сражение и окружить его армию под городом Кале (осада его уже стоила многих трудов, и он больше не мог долго продержаться), естественно, стал искать все средства, чтобы помешать Филиппу достигнуть его целей.

Эдуард знал, что Филипп может двигаться вперед или пробиться к городу Кале только двумя путями: через дюны, берегом моря, или напрямик, через множество канав, торфяников и болот, делавших этот путь непроходимым, если бы не мост, который назывался Ньёлэ.

И вот что предпринял король Англии.

Он отвел все свои корабли в море, расположив их напротив дюн и нагрузив бомбардами и арбалетами, арбалетчиками и лучниками.

Он послал своего кузена графа Дерби с большим отрядом солдат и лучников занять позицию на мосту Ньёлэ, чтобы у французов остался лишь один проход — через болота, что были непроходимы.

Между горой Сангат и морем стояла высокая башня, охранявшаяся тридцатью двумя английскими лучниками и преграждавшая французам путь через дюны.

Сама же башня, окруженная двойным кольцом рвов, была почти неприступна.

Когда французы расположились на горе Сангат, жители из окрестных коммун обратили внимание на эту башню. Люди из Турне (их было полторы тысячи) отправились ее осаждать. Лучники, охранявшие башню, заметив их, стали стрелять по французам и убили несколько человек.

Тогда начался штурм, и был он страшен: ведь защищались англичане так же храбро, как французы атаковали. Каждую минуту кто-то из осаждающих падал сраженным, но штурмовавших было много, и они еще яростнее шли на приступ. Наконец они преодолели рвы и поднялись на земляную насыпь, где высилась башня.

Все, кто находился внутри, были убиты.

Этот первый воинский подвиг стал добрым предзнаменованием для французов, вдохнув в них надежду.

Поэтому Филипп немедленно послал сеньора Боже и сеньора Сен-Венана выяснить обстановку и посмотреть, каким образом и где его армия сможет пройти легче всего, чтобы пробиться к англичанам и дать им сражение.

Оба маршала съездили к башне и вернулись назад, сообщив, что они не смогут подойти ближе к англичанам, поскольку уверены, что могут потерять большинство своих воинов.

На другой день, следуя совету маршалов, Филипп послал гонцов к королю Англии.

Эти гонцы проследовали по мосту Ньёлэ, куда их пропустил граф Дерби. Гонцами были Жоффруа де Шарни, мессир Ги де Нель, сир де Боже и Эсташ де Рибомон.

Проезжая мимо, четверо рыцарей внимательно все осмотрели и убедились, как бдительно охраняется мост, что не внушило им больших надежд, ведь граф Дерби великолепно организовал оборону переправы.

Посланцы увидели короля Англии в окружении всех его баронов, поклонились ему, а мессир Эсташ де Рибомон выступил вперед и сказал:

— Ваше величество, король Франции посылает нас с уведомлением, что он расположился лагерем на горе Сангат, намереваясь дать вам сражение. Но он не может ни увидеть, ни отыскать путь, по которому мог бы подойти к вам, хотя испытывает великое желание снять осаду со своего города Кале. Поэтому он просит вас дать ответ на его просьбу и назначить место, где мы могли бы сразиться. Вот, ваше величество, что нам поручено передать от имени короля Филиппа.

— Я благодарю короля Филиппа Шестого за то, что он прислал вас ко мне, ибо не знаю другого герольда, кого мне было бы приятнее видеть, нежели вас, мессир Эсташ де Рибомон. Однако вы пришли от имени моего противника, что не по праву удерживает наследство, мне принадлежащее. Передайте ему, мессир, что вот уже год, как я нахожусь здесь; он мог бы прийти сюда раньше, но не сделал этого и дал мне возможность построить целый город, истратив огромные деньги. Совсем скоро я стану хозяином Кале, посему сейчас не время искушать судьбу в битве: ведь я уверен в победе. Скажите ему, кстати, чтобы он не отчаивался, — с улыбкой прибавил Эдуард, — и если он еще не нашел дороги, то пусть ищет, может быть, и найдет.

Гонцы прекрасно поняли, что ничего другого не услышат, и откланялись.

Король велел проводить их до выхода с моста; они передали Филиппу сказанные Эдуардом слова, что повергло короля Франции в глубокое огорчение, ибо никакого милосердного способа спасти Кале больше не осталось.

Тем временем прибыли легаты, посланные папой Климентом — Ганнибал Чеккано, епископ Тускуланский, и Этьен Обер, кардинал с титулами святого Иоанна и святого Павла.

Много попыток уже было предпринято Климентом VI, который с начала войны неустанно стремился помирить двух королей. Он даже дерзнул написать Эдуарду, выражая ему свое изумление тем малым уважением, с каким государь отнесся к предложениям, что сделали ему папские легаты; на эти письма король Англии ответил, снимая с себя адресованный ему упрек, что готов заключить мир, но не отказаться от права на корону Франции, каковую рассматривает как законное свое достояние.

Оба кардинала, как и Филипп, не добились, чтобы Эдуард снял осаду Кале; все, что они смогли сделать, — это заключить перемирие на несколько дней и назначить с каждой стороны четырех сеньоров: те должны были встретиться и вести переговоры о мире.

Короля Франции представляли герцог Бурбонский и герцог Афинский, канцлер Франции, сир д’Офремон и Жоффруа де Шарни.

Английскую сторону представляли граф Дерби, граф Норхэнтон, мессир Реньо Кобхэм и мессир Готье де Мони.

Кардиналы же выступали посредниками и присутствовали на обоих советах.

Переговоры шли три дня, но и к исходу третьего дня не удалось ни о чем договориться.

Король Англии воспользовался этой отсрочкой, чтобы дать отдых своей армии, приказав прорыть в дюнах глубокие канавы, дабы французы не застигли англичан врасплох.

Жители Кале по-прежнему голодали и горестно наблюдали за всеми этими препирательствами, только отодвигавшими час их избавления — штурма или сдачи города.

Когда Филипп понял, что ничего от Эдуарда не добьется и не сможет освободить Кале, а его армия не только ему не нужна, но и разорительна, он отдал приказ уходить и снимать лагерь; утром 2 августа он приказал свернуть палатки, загрузить повозки и, простившись со своими воинами, двинулся по дороге на Амьен.

Когда жители Кале увидели исход французов, они были удручены до глубины души, и не нашлось бы ни одного даже самого жестокого сердца, которое, видя их отчаяние, не проявило бы сострадания к ним.

Само собой разумеется, англичане воспользовались бегством французов. Они преследовали арьергард французской армии и свозили в лагерь короля Англии повозки, кровати, вина, пленных.

Когда жители Кале окончательно убедились, что их бросили, а помощи, их последней надежды, ждать неоткуда, они впали в столь великое уныние, что созвали совет и решили капитулировать, говоря, что в конце концов лучше сдать город и положиться на милость короля Англии, чем позволить всем умереть от голода; когда все его жители превратятся в трупы, Эдуард все равно войдет в город.

Поэтому горожане явились к Жану де Вьену и умолили его начать переговоры о капитуляции.

Жан де Вьен заставил себя долго уговаривать, но наконец понял, что когда-нибудь ему придется держать ответ за жизнь всех этих людей, если он не согласится с тем, чего они пришли требовать, и, поднявшись на крепостную стену, высунулся из бойницы и подал осаждающим знак, что желает говорить с ними.

XVI

— Наконец-то! — воскликнул Эдуард, узнав эту новость.

И он послал мессира Готье де Мони и сэра Бассета выяснить, чего же хочет Жан де Вьен.

Когда оба рыцаря подъехали к городской стене, капитан им сказал:

— Милостивые государи, вы отважные рыцари, искусно владеющие оружием и опытные в делах войны. Вы знаете, что король Франции, наш сюзерен, прислал нас сюда и повелел, чтобы мы защищали этот город и замок так, дабы нам не было позора, а королю — ущерба. Мы сделали все, что в наших силах. Помощь к нам не подошла, а вы взяли нас в такое тесное кольцо, что кормиться нам нечем. Вот почему всем нам придется погибнуть от голода, если ваш милостивый король над нами не сжалится. Уважаемые сеньоры, соблаговолите же умолить короля, чтобы он пощадил нас и позволил нам уйти без всяких условий. Он возьмет наш город, замок и все его богатства. Ему достанется много добра.

Тогда Готье де Мони ответил капитану:

— Мессир Жан, нам известны лишь те намерения короля, нашего государя, о коих он нам сказал. Знайте же, он не желает, чтобы вы ушли на тех условиях, какие вы предлагаете. Его цель заключается в том, чтобы вы сдались ему на милость, дабы он назначил выкуп за тех из вас, кого сам выберет, или же казнит, если это ему больше понравится, ведь осада эта стоила столько людей и денег, что король с каждым днем гневается все больше.

— Это будет слишком жестоко для нас, если мы согласимся на то, о чем вы говорите, — возразил Жан де Вьен. — Нас здесь несколько рыцарей и оруженосцев; мы служили нашему сюзерену так же, как вы служите вашему, и ради него мы даже претерпели больше страданий, нежели вы — ради короля Англии. Но пусть нам придется претерпеть еще большие страдания, мы не допустим, чтобы самому малому дитяти и последнему слуге в городе было причинено больше зла, чем самому знатному из нас. Посему мы просим вас, мессир, просто-напросто сказать королю Англии, чтобы он пощадил нас.

— Даю слово, что я охотно сделаю это, мессир Жан, — сказал Готье, растроганный этим благородным ответом, — и, если король пожелает внять мне, вам всем станет лучше.

После этого Готье де Мони и его спутник уехали, оставив на крепостной стене Жана де Вьена, ждавшего ответа короля Эдуарда.

Когда оба посланца вошли в комнату короля, они нашли его в обществе графа Дерби, графа Норхэнтона, графа Арондейла и других баронов Англии.

— Ваше величество, мы исполнили поручение, что вы нам дали, — сказал Готье. — Мы обнаружили у мессира Жана де Вьена желание сдать вам город и замок, если вы соблаговолите даровать жизнь ему и всем жителям Кале.

— И что же вы ответили? — спросил король.

— Я ответил, ваше величество, — сказал Готье де Мони, — что вы не пойдете на это, если они без всяких условий не покорятся вашей воле: они будут жить или умрут согласно вашему желанию. Но когда я это сказал, государь, — прибавил рыцарь, — Жан де Вьен ответил мне, что раньше чем дело дойдет до сдачи города, он и его соратники дорого отдадут свои жизни, и даже гораздо дороже, нежели когда-либо делали это другие рыцари.

— Тем не менее у меня нет ни желания, ни намерения соглашаться на что-либо иное, — сказал король.

— Ваше величество, в этом вы подадите нам дурной пример и вполне можете совершить ошибку. Ведь когда вы пожелаете послать нас в одну из ваших крепостей, мы уже не отправимся туда с большой охотой, если вы решили казнить всех этих людей. Мы будем бояться, что враг проявит к нам не больше милосердия, чем вы, и в подобном случае будет обходиться с нами так, как вы поступили с жителями Кале.

Эта речь сильно умерила гнев короля, тем более что и бароны, с кем он советовался, были согласны с мнением Готье.

— Господа, один я не могу идти против всех вас, — сказал король. — Готье, вы снова отправитесь к жителям Кале и скажете им, что величайшая милость, какую они могут получить от меня, такова: пусть шестеро самых знатных граждан города Кале с веревкой на шее и с ключами от города и замка явятся сюда, в мое распоряжение. Я поступлю с ними как мне будет угодно, а всех остальных помилую.

Услышав эти слова, Готье де Мони покинул короля и снова приехал к мессиру Жану де Вьену, ждавшему его; Готье слово в слово передал все, что сказал король, прибавив при сем, что это единственная уступка, какой он смог добиться от Эдуарда.

— Я верю вам, мессир, — ответил Жан де Вьен, — и прошу вас подождать здесь до тех пор, пока я передам этот ответ городской коммуне: я всего лишь их посланец, но им решать, должны или не должны они соглашаться на то, что предлагает король Англии.

После этого мессир Жан де Вьен вернулся в город, приказав звонить в колокол, чтобы собрать людей всех сословий, и вышел на рыночную площадь.

На колокольный звон сбежались мужчины и женщины, ибо все жаждали узнать новость, как то и положено людям, измученным долгой осадой. Когда они пришли и расположились на площади, Жан де Вьен сообщил все, что сказал Готье де Мони, и просил дать быстрый и краткий ответ.

Выслушав слова капитана, люди начали плакать и кричать, да так громко, что враги, если бы они могли их видеть, разжалобились бы. Поэтому добиться ожидаемого ответа было невозможно.

Что касается Жана де Вьена, то он, как и все, плакал.

Несколько минут длилось всеобщее отчаяние, а потом, пробравшись сквозь толпу, какой-то человек взобрался на тумбу и сказал:

— Было бы великим горем дать погибнуть всему народу, когда есть способ его спасти, и не воспользоваться этим означало бы сомневаться в Боге и его милосердии. Что до меня, то я питаю величайшее доверие в милосердие Господа, и, если мне суждено умереть за столь благородное дело, хочу первым пожертвовать собой. Вот почему я, Эсташ де Сен-Пьер, пойду в одной рубахе и с веревкой на шее сдаваться на милость короля Англии.

Все тогда бросились к ногам того, кто произнес эти волнующие слова, и другой горожанин, по имени Жан д’Эр, тоже встал и сказал, что пойдет вместе с ним; потом вызвался третий человек по имени Пьер де Виссан, затем его брат, пятый и, наконец, шестой, чье имя не сохранила неблагодарная история.

Когда шесть жертв нашлось, мессир Жан де Вьен сел на иноходца и поехал к городским воротам, вначале сопровождаемый шестью горожанами, потом всеми жителями; женщины и дети рыдали, заламывая руки.

Ворота были открыты. Жан де Вьен и шестеро его спутников вышли из города, и ворота за ними захлопнулись.

Тогда Жан де Вьен сказал Готье де Мони, ждавшему его на насыпном валу:

— Мессир, будучи капитаном Кале, я выдаю вам с согласия несчастного населения этого города шесть горожан, и даю вам слово, что это самые почтенные и известные люди города; умоляю вас, милостивый государь, соблаговолить заступиться за них перед королем Англии, дабы эти добрые люди остались живы.

— Я не знаю, как поступит его величество, — ответил Готье, — но могу дать гарантию, что употреблю все свое влияние на короля, чтобы добиться помилования тех, кого я к нему веду и кто так благородно и быстро исполнил свой долг.


После этого были открыты наружные ворота замка и шестеро горожан пошли вперед.

В тот момент, когда они пришли к Эдуарду, король находился в своей комнате в обществе многих графов, баронов и рыцарей.

Узнав, что прибыли шесть горожан, выдачи которых он требовал, король в сопровождении всех сеньоров, находившихся с ним, вышел на площадь перед дворцом.

В одно мгновение площадь заполнилась людьми, жаждущими узнать, чем завершится эта неожиданная драма, и даже королева Англии, хотя она была на сносях и должна была скоро родить, сопровождала супруга.

— Ваше величество, — сказал Готье де Мони, — вот граждане города Кале, явившиеся по вашему приказу.

Торжествующая улыбка скользнула по губам короля, потому что он люто ненавидел жителей Кале за тот урон, который в прошлом они наносили ему на море. Шестеро горожан опустились перед королем на колени и сказали:

— Милостивый государь, мы, все шестеро, принадлежим к старым и богатым торговым семьям Кале. Мы несем вам ключи от города и отдаем себя на милость вашу в том состоянии, в каком вы видите нас, ради того, чтобы вы пощадили остальных наших земляков, претерпевших много страданий из-за вашей осады.

Конечно, в эти минуты на всей площади не нашлось ни одного сердечного человека, сумевшего сдержать слезы жалости.

Король, наоборот, смотрел на этих людей с гневом, был сильно раздражен и молчал.

Наконец ему удалось справиться с собой и он приказал:

— Прекрасно. Уведите этих людей, пусть им отрубят головы.

Все бароны, что находились на площади, бросились к ногам короля, плача и умоляя явить милость к этим несчастным, но король был непреклонен.

Тогда взял слово Готье де Мони, знавший, что он любим королем, и сказал:

— Ах, государь, соблаговолите смягчить гнев ваш и вспомнить о вашей славе благородного и милосердного человека; она и в сем случае не должна быть запятнана. Все сочтут бесполезной жестокостью, государь, если вы казните беззащитных людей, пожертвовавших собой ради спасения сограждан.

— Благодарю вас за совет, мессир, — сухо ответил король, — но все будет сделано так, как сказал я. Жители Кале загубили так много моих людей, что сами тоже должны погибнуть. Призовите сюда палача! — прибавил король.

В тот миг, когда уже собрались исполнить приказ короля, к нему подошла королева.

— Ваше величество, — сказала она, — когда я приехала из Англии, вы обещали мне исполнить все, о чем я вас попрошу, дабы вознаградить меня за опасности, коим я подвергалась, торопясь к вам. Я еще ни о чем вас не просила, ваше величество, но сегодня, во исполнение вашего слова, я умоляю помиловать этих людей.

Эдуард ненадолго задумался.

Было заметно, что в душе короля идет великое борение между его ненавистью и необходимостью исполнить данное им обещание.

Наконец он, проведя ладонью по лбу, с усилием произнес:

— Вы правы, госпожа моя. Берите себе этих людей и поступайте с ними так, как вам будет угодно.

XVII

Спустя год после событий, о которых мы рассказали, то есть в ночь с 31 декабря 1349 года на 1 января года 1350, в замке Кале шел праздник.

Был накрыт огромный стол, и ожидали только гостей, чьи разговоры доносились из соседних залов. Среди приглашенных находился Эсташ де Рибомон, а давал ужин король Англии.

Потом мы расскажем, благодаря каким обстоятельствам этот ужин состоялся.

Отдав королеве Филиппе шестерых граждан Кале, Эдуард сказал Готье де Мони:

— Мессир, вы вступите во владение этим городом. Вы возьмете в плен всех сеньоров и рыцарей, которых там найдете, и приведете ко мне, чтобы я назначил за них выкуп, если только они не дадут слово сдаться, и тогда вы оставите их на свободе, ибо все они дворяне и не могут нарушить слова. Что касается наемников и всех тех, кто сражался ради денег, то вы отпустите их, — пусть они свободно отправляются куда захотят, — и так же поступите с женщинами, мужчинами и детьми, ведь я желаю заселить этот город чистокровными англичанами.

Все было исполнено так, как повелел король, и Готье де Мони вместе с двумя маршалами — их сопровождала сотня рыцарей — вступили во владение Кале и захватили в плен мессира Жана де Вьена, Бодуэна де Бельбурна и других.

Маршалы приказали снести на крытый рынок вооружение наемников, собрали их вместе и отпустили на все четыре стороны эту мелкую сошку.

Когда лучшие особняки были освобождены, а замок подготовлен к приему Эдуарда, королевы и всей королевской свиты, Готье сообщил об этом своему повелителю, и Эдуард III наконец-то вступил в город под звуки барабанов, труб, волынок и прославляющих его победу песен менестрелей.

Королева счастливо разрешилась от бремени девочкой, нареченной Маргаритой де Кале (впоследствии она вышла замуж за графа Пемброка).

Король подарил особняки своим рыцарям: Готье де Мони, барону Стэнфорту, сэру де Кобхэму, мессиру Бартелеми Бриджу и другим.

Кроме того, по возвращении в Лондон он намеревался послать из своей столицы в Кале тридцать шесть богатых буржуа и нотаблей.

Город же, выстроенный королем у стен Кале, был снесен. Пленных отправили в Лондон, где они пробыли примерно полгода, потом, заплатив выкуп, разъехались.

Горестное это было зрелище — видеть, как покидают свой родной город все эти люди, обнищавшие и полумертвые от голода, некогда владевшие здесь домами и богатствами; они буквально не знали, где им голову преклонить.

Тут-то Филипп де Валуа, не сумевший прийти на помощь жителям Кале во время осады, вспомнил о них. Он сделал все, что было в его власти, чтобы вознаградить мужество и преданность этих несчастных. Он издал ордонанс, в котором предоставлял все свободные должности тем из них, кто пожелал бы их занять.

Этому предшествовал другой ордонанс: изгнанным жителям Кале передается все имущество, в прошлом отнятое у них по какой-либо причине.

Этим он не ограничился и 10 сентября новым ордонансом даровал жителям Кале много привилегий, что были подтверждены и в последующие царствования.

Большая часть изгнанников нашла убежище в Сент-Омере; Филипп оставался в Амьене, а Эдуард — в Кале. Наконец между двумя королями было заключено перемирие; оно не распространялось на герцогство Бретонское, за которое продолжали вести борьбу герцогиня Бретонская и графиня Монфорская.

Король Англии отбыл с королевой в Лондон, оставив комендантом Кале Джона Монтгомери. Когда он возвратился в Лондон, его первой заботой было отправить в Кале тридцать шесть богатых буржуа с женами и детьми, а также более трехсот менее состоятельных людей.

Карл Бретонский был привезен в Англию и посажен в тюрьму вместе с королем Шотландии и графом Мурреем; но благодаря заступничеству королевы ему была дана свобода совершать прогулки верхом в окрестностях Лондона, и иногда он мог проводить ночь вне тюремного замка.

Граф д’Э и де Гинь тоже находился в плену в Англии; но он был столь очаровательным кавалером, что был принят повсюду: у короля и королевы, у баронов, дам и девиц Англии.

Между двумя королями было заключено перемирие; король Шотландии был пленен, но это не мешало сэру Дугласу, отважному шотландскому рыцарю, и шотландцам, что укрывались в лесах Джедура, вести войну с англичанами всюду, где только сталкивались с ними, и не обращать никакого внимания на договоренности короля Франции и короля Англии.

С другой стороны, и те, кто находился в Гаскони, Пуату, Сентонже, казалось, даже не слышали о перемирии. Они хитростью или силой, ночью или днем отбивали друг у друга города-крепости и замки; воинские удачи выпадали то англичанам, то французам.

Все эти схватки, грабежи, мелкие бои породили разновидность бандитов, которые, встав во главе небольших отрядов, опустошали страну и добывали себе этим ремеслом славную добычу. Среди командиров этих разбойников встречались обладатели пятидесяти-шестидесяти тысяч экю, что тогда было настоящим состоянием.

У командиров были планы осад и сражений, исполненные наивной простоты.

Издали они день-другой наблюдали за добрым замком или славным городом; потом бандиты, сходясь в шайки по двадцать-тридцать человек, в любое время дня, но всегда тайными путями, подбирались к городу или замку и проникали в них. Обычно они врывались на рассвете и поджигали один-два дома. Горожане, судя по такому началу, думали, что имеют дело, по крайней мере, с тысячью латников, и разбегались кто куда, оставляя свои дома, сундуки и драгоценности этим ворам, и те, захватив награбленное, спокойно убирались восвояси.

Именно так бандиты действовали в Дурнаке и во многих других местах.

Среди этих бандитов было двое, чьим биографиям должно найтись место в этой хронике.

Первого звали Бэкон. Происходил он из Лангедока и был человеком хитрым, ловким, честолюбивым. Он облюбовал в Лимузене замок Бонбурн и отправился туда с тремя десятками бандитов; вскарабкавшись на крепостную стену, он захватил замок, перебил всех его обитателей, кроме сеньора, которого стал держать в плену в его же собственном владении и в итоге заставил заплатить выкуп в двадцать четыре тысячи экю, каковые тот отдал наличными, ибо мессир Бэкон не был дворянином и не поверил бы сеньору на слово.

Но и это еще не все.

Сверх этой сделки, Бэкон оставил за собой замок, усилил его людьми, и, запасшись оружием и продовольствием, стал грабить окрестности.

Когда король Франции узнал о «подвигах» бандита, он, вместо того чтобы арестовать Бэкона и повесить, призвал его к себе, за двадцать тысяч экю купил у него замок, назначил своим телохранителем и держал в большом фаворе.

Это доказывает, что уже в те времена добродетель в конце концов всегда вознаграждалась…

Второй был, наверное, малым более лихим и хитрым, но менее честолюбивым: по крайней мере, он не рвался к придворным почестям, как Бэкон.

Звали его Крокар; сначала он был бедным и долго служил пажом у сеньора Эйле, в Голландии.

Когда он стал взрослым, он покинул сеньора, пробрался в Бретань и поступил в солдаты. Все сложилось так удачно, что, когда в одной стычке его командир был убит, боевые товарищи избрали Крокара капитаном вместо погибшего.

Именно этого и добивался Крокар.

С тех пор он, благодаря захвату пленных и выкупам за них, награбил столько, что оказался обладателем шестидесяти тысяч экю, не считая лошадей (их у него было немало, ибо в своих конюшнях он держал два-три десятка добрых боевых коней).

Спустя два года он был отобран для участия в битве Тридцати, сражался на стороне англичан и оказался лучшим воином.

Король Франции, узнав об этом, пожелал призвать его к себе; но, понимая, что ему необходимо сделать более заманчивые, чем Бэкону, предложения, посулил Крокару звание рыцаря, богатую невесту и две тысячи ливров годового дохода, если тот захочет снова стать французом.

Но Крокар не был честолюбцем; подобно Цезарю, он предпочитал быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Крокар отказался.

Должно быть, этот отказ принес ему несчастье, ибо через некоторое время, объезжая молодого коня, купленного за триста экю, Крокар чрезмерно его разгорячил; конь понес, всадник с лошадью упали в яму, где и погибли.

«Я не знаю, —  пишет Фруассар, — кому пошло его добро, не знаю, кто завладел его душой, но мне известно, что именно так Крокар кончил свои дни».

XVIII

Теперь вернемся в город Кале, осада и окончательное взятие которого должны стать последним эпизодом этой книги.

В то время, то есть в конце 1349 года, жил в городе Сент-Омер храбрый рыцарь мессир Жоффруа де Шарни.

Присланный туда королем Франции, назначивший рыцаря стражем своих границ, он правил в этих краях словно король.

Поэтому он был больше всех взбешен взятием Кале и постоянно раздумывал, изыскивая в своем воображении способы, какими мог бы отбить этот город.

Сделать это силой было невозможно.

Сделать это хитростью было невероятно.

Оставалось предательство.

Этот способ имел больше шансов на успех, ибо метр Эмери де Пави, кому доверили город, был ломбардец, а ломбардцы были падки на деньги.

И Жоффруа де Шарни решил попытать счастья.

Приняв решение, французский капитан не смыкал глаз до тех пор, пока не воплотил его в жизнь.

Сам он в город не пошел, но тайком послал к Эмери де Пави посредников, ибо перемирие соблюдалось и жители Кале могли приходить в Сент-Омер, а жители Сент-Омера — в Кале, чтобы покупать продукты и продавать свои товары.

Наконец посланцы Жоффруа де Шарни, которых он ждал с большим нетерпением, вернулись. Выражение их лиц явно предвещало хорошие новости.

— Ну и каков ответ? — спросил капитан.

— Превосходный, мессир.

— Значит, этот Эмери де Пави…

— …полное ничтожество, но о нем мы не должны сейчас говорить слишком дурно, ибо он нам пригодится.

— Значит, он согласен?

— На все согласен!

— И каковы его условия?

— Они не чрезмерны.

— Сколько он хочет?

— Двадцать тысяч экю, и он выдаст замок.

— Отлично, — сказал Жоффруа де Шарни. — Сегодня же вечером вы отправитесь в Париж, сообщите эту добрую весть королю Филиппу VI и попросите у него нужные нам двадцать тысяч экю.

В тот же вечер гонцы Жоффруа де Шарни выехали из Сент-Омера, а примерно в тот же час замок Кале покинул какой-то человек и сел на корабль, отплывающий в Англию.

Это был Эмери де Пави.

Он приплыл в Дувр, доехал до Лондона и был допущен к королю Англии.

— Ваше величество, я исполнил ваши приказы, — сказал он.

— Ну и что?

— Как что! Приходили французы и спрашивали меня, за какую цену я выдам замок. Я запросил двадцать тысяч экю, а поскольку у мессира Жоффруа де Шарни таких денег нет, то он послал просить их у Филиппа VI. Я же приехал сообщить вам об этом.

— И прекрасно сделали, мессир, ибо вам известно, как мы любим вас.

— Что же я должен делать?

— Заключайте сделку. Только сообщите мне день, когда должны будете сдать замок.

— А двадцать тысяч экю? — спросил Эмери де Пави, который никак не мог избавиться от ломбардской жадности к деньгам.

— Они станут всего лишь слабым вознаграждением за честную службу. Храните их у себя, они будут вашей добычей. Раз Жоффруа де Шарни нарушил перемирие, делая вам подобное предложение, то мы вправе воспользоваться этими деньгами. Ступайте.

Эмери де Пави поклонился и расстался с королем.

Когда он вернулся в Кале, никто еще даже не знал о его отъезде.

Король Франции отказался дать двадцать тысяч экю, сказав, что такие действия во время перемирия бесчестны.

Но мессир Жоффруа де Шарни, желая блага королю Филиппу, вопреки воле последнего, придерживался иного мнения; он собрал многих рыцарей Пикардии, известив их обо всем, и они сошлись на том, что надо отдать двадцать тысяч экю и забрать назад город, а Филипп останется этим весьма доволен, если дело устроится, но без его вмешательства.

Вследствие этого сеньоры Фреми и Рибомона, Жан де Ланда, Пепин де Вэр, сеньор де Креки, Анри де Блэ и многие другие сложились и собрали требуемые двадцать тысяч экю; потом они сообщили Эмери де Пави, что обмен произойдет в ночь на 1 января.

Эмери едва успел предупредить короля.

Но он не мог оставить город в столь опасные минуты и отправил к королю своего брата, в чьей преданности был абсолютно уверен.

Король Англии, встретившись с братом Эмери и обо всем узнав, призвал Готье де Мони и рассказал ему о том, что готовится.

— Мы скоро уезжаем, — прибавил король, — и вы, мессир, поедете с нами, встав во главе этого дела, ибо мы, мой сын и я, будем сражаться под вашим знаменем.

— Благодарю за великую честь, — ответил Готье, — и если только Бог будет за нас, мы с честью выйдем из этого испытания.

Король Англии выехал с тремя сотнями рыцарей, шестью сотнями лучников и принцем Уэльским; в Дувре он сел на корабль и ночью приплыл в Кале. Никто не знал причины возвращения короля и девятисот его людей.

Король и его отряд пришли в замок, где и укрылись, ожидая прихода французов.

Первого января 1350 года Жоффруа де Шарни вместе со своими рыцарями и арбалетчиками вышел из Сент-Омера, когда уже совсем стемнело.

Он подошел довольно близко к Кале и, остановив своих людей, послал двух оруженосцев узнать у Эмери де Пави, не пришло ли время явиться в замок.

Оба оруженосца под покровом темноты прискакали в Кале и пришли к поджидавшему их Эмери; тот спросил, где мессир Жоффруа.

— Он недалеко отсюда, — ответили оруженосцы.

— Прекрасно! Передайте ему, пусть приходит, — сказал Эмери.

Оруженосцы не заставили его дважды повторять это и помчались передать Жоффруа де Шарни, что тот может идти на Кале.

Тот построил свой маленький отряд, перешел мост Ньёлэ и приблизился к крепостным стенам города.

Остановившись здесь, он послал двенадцать рыцарей и сотню латников вступить во владение городом и вручил двадцать тысяч экю Удару де Ранти, доверив ему передать их Эмери де Пави и посоветовав при этом ломбардскому капитану открыть ворота замка, ибо лишь таким образом Жоффруа де Шарни хотел туда проникнуть.

Эмери де Пави, человек умный, опустил подъемный мост и позволил мирно войти в замок всем, кто того желал. Сто латников и двенадцать рыцарей, поднявшись на верхнюю площадку замка, сочли, что они уже овладели им. Поняв это, Эмери де Пави спросил Удара де Ранти, где же двадцать тысяч экю.

— Вот они, — сказал тот, передавая ему мешок с монетами. — Пересчитайте, если угодно.

— У меня нет времени, — ответил Эмери, — и, кстати, мессир, я верю вашему слову.

И, взяв мешок, швырнул его в соседнюю комнату.

— Вам остается лишь сдержать ваше обещание, — сказал Удар.

Тут Эмери закрыл на ключ дверь в комнату, куда только что бросил мешок с деньгами. Потом сказал мессиру де Ранти:

— Подождите меня здесь с вашими спутниками, я пойду открою вход в большую башню; поднявшись туда, вы сможете легче овладеть замком.

Выходя, Эмери де Пави закрыл дверь на засов и действительно пошел открывать дверь в башню.

Там укрывались Эдуард, его сын, Готье де Мони и примерно двести воинов; обнажив мечи, они выскочили с криками:

— Мони! Мони! На помощь!

При этом они кричали:

— Неужели эти французы думают, что так легко возьмут замок и город Кале?

Когда французы увидели эти две сотни солдат, с яростью кинувшихся на них, они поняли, что защищаться бесполезно, и сдались.

Среди них оказалось всего несколько раненых.

Заперев пленников, англичане построились в колонну и стали спускаться из замка. Подойдя к воротам замка, они сели на коней и направились к Булонским воротам города.

Именно у этих ворот стоял мессир Жоффруа де Шарни, развернув свое знамя, — на нем по красному полю были изображены три серебряных щита — и терпеливо поджидал той минуты, когда сможет въехать в город, куда хотел вступить первым; поэтому он проявлял нетерпение и изредка обращался к окружавшим его рыцарям:

— Что он там копается, этот ломбардец! Он хочет заморозить нас!

— Да, черт побери! — отвечал Пепин де Вэр. — Ломбардцы — люди хитрые, и вот он перебирает ваши экю, чтобы убедиться, все ли монеты на месте и нет ли поддельных… Тут спешка ни к чему.

Такой шел разговор, когда ворота замка распахнулись и на французов понесся отряд всадников. На миг им почудилось, будто это возвращаются их люди, но они тотчас смекнули, что ошибаются, разглядев знамена Готье де Мони и сеньора де Бошана. И они услышали англичан, кричавших так же, как в башне: «Мони! Мони! На помощь!».

— Нас предали! — вскричал Жоффруа де Шарни. — Если мы побежим, то погибнем, если сдадимся, то прослывем трусами. Будем защищаться и выживем.

— Клянемся святым Дени! Вы правы! — закричали французские рыцари. — И горе тому, кто сбежит!

XIX

Все французы спешились и отогнали своих лошадей на дорогу, так как они создали бы давку. Увидев это, король Англии повелел своему знаменосцу остановиться и сказал:

— Я хочу сражаться здесь, но пусть большая часть наших солдат пойдет берегом реки и на мост Ньёлэ, ибо мне сообщили, что там скопилось немало пеших и конных французов.

Все было исполнено так, как приказал король.

Шесть знаменосцев и три сотни лучников оставили короля, выдвинувшись к мосту Ньёлэ; его охраняли мессир Моро де Фьен и сир де Крэзек.

Между Кале и мостом занимали позицию арбалетчики из городов Сент-Омер и Эр; более ста двадцати из них погибли.

Моро де Фьен и сир де Крэзек сопротивлялись долго и доблестно, но, поняв, что англичан становится все больше и к ним без конца подходят свежие силы из Кале, они вскочили на своих боевых скакунов и бежали с поля боя.

Англичане бросились в погоню.

Это был суровый день; когда взошло солнце, лучи его осветили немало мертвецов.

Обе стороны бились отважно, и в тот день было взято много пленных.

Король Англии в шлеме с опущенным забралом, по-прежнему сражавшийся под знаменем Готье де Мони, врезался в самую гущу врагов.

Среди них Эдуард опознал мессира Эсташа де Рибомона и, не назвав себя, вызвал его на поединок.

Эсташ де Рибомон, как мы уже знаем, был стойким турнирным бойцом, в битве же он был опасным противником. Дважды он вынуждал Эдуарда падать на колени, и дважды тот, с помощью Готье де Мони и Реньо Кобхэма, поднимался и продолжал бой.

Но Эдуард был достойным соперником Эсташа и, не пав духом от двух первых неудач, ни за что не хотел прерывать схватку, как его ни умолял Готье; настал момент, когда французский рыцарь так сильно ослабел, что, в свой черед упав на колени и не в силах подняться, протянул меч Эдуарду, не догадываясь, что отдает оружие королю.

Победа осталась за англичанами; после битвы Эдуард удалился в Кале и приказал, чтобы пленных привели в город. Когда пленники узнали, что сам король сражался под знаменем Готье де Мони, они весьма обрадовались, ибо рассчитывали на его всем известное великодушие.

Эдуард сразу объявил им, что в эту первую ночь Нового года он желает всех их пригласить на ужин. В час, когда столы были накрыты, в пиршественную залу вошли пленники, богато разодетые и весело болтающие, о чем мы и упомянули в начале предыдущей главы.

Когда все пленные французские рыцари сели за стол, английские рыцари и юный принц Уэльский поднесли им первое блюдо, после чего сами расположились за другим столом, где им подавали яства слуги.

Эдуард, возглавлявший пир, рассадил пленников по обе руки от себя, дав каждому место, которое соответствовало его положению.

Когда столы были убраны и пир закончен, король с непокрытой головой — на шее у него висели изящные жемчужные четки, и он перебирал их правой рукой — подошел побеседовать со своими самыми знатными пленниками.

— Мессир, — обратился он к Жоффруа де Шарни, — я должен был бы сильно на вас гневаться, ведь именно вы хотели захватить в одну ночь то, что мне стоило года трудов, и за двадцать тысяч экю получить то, что мне обошлось в огромные деньги. Но Бог помог мне. Вы побеждены, а так как я уверен, что Бог снова мне поможет, я от всего сердца прощаю вас.

— Ваше величество, во всем, что произошло, вините только меня, — ответил Жоффруа де Шарни, — потому что наш господин и повелитель король Франции не пожелал дать двадцать тысяч экю, которые мы у него просили, чтобы заключить сделку, сказав, что во время перемирия подобные дела бесчестны.

— Я это знаю, мессир, — возразил король, — и буду менее строг, чем король Франции, ибо, полагаю, в борьбе с такими врагами, как мы, англичане, любая хитрость хороша.

Потом Эдуард, оставив Жоффруа де Шарни, подошел к мессиру Эсташу де Рибомону.

— Мессир Эсташ, — сказал он, — вы поистине рыцарь и нравитесь мне больше всех прочих, если не говорить о Готье де Мони. Кстати, я уже говорил вам об этом в Кале, куда вы приезжали ко мне послом.

Эсташ поклонился.

— Никто не нападает и не защищается лучше вас, — продолжал король. — Ах, какой вы грозный противник, мессир, и никогда ни с кем мне не приходилось так упорно сражаться, как сегодня против вас.

— Против меня, ваше величество?

— Ну да, черт возьми! Именно против вас! Дважды вы повергали меня на землю, но сдались все-таки вы.

— Тогда, ваше величество, я менее сожалею о том, что был побежден, тем более что вы побеждаете меня не первый раз.

— Это верно, — ответил король. — Посему, мессир, я хочу, на память о наших двух поединках и более счастливом для меня времени преподнести вам залог моего уважения к вам.

Сказав это, король снял с шеи жемчужные четки и прибавил:

— Возьмите эти четки, мессир. Я дарю их вам как лучшему воину минувшего дня и прошу вас носить их весь год из любви ко мне. Я знаю, что вы человек веселый и влюбчивый и с охотой вращаетесь в обществе красивых женщин. Когда вы снова встретитесь с ними, расскажите им, почему я подарил вам четки, они станут вас уважать еще больше. А пока вы мой пленник. Но, поскольку я ничего не хочу делать наполовину, я освобождаю вас от выкупа и вы можете уехать завтра, когда немного отдохнете.

Мессир Эсташ де Рибомон, услышав слова короля, возликовал, и для радости у него были две причины.

Первая: король оценил его смелость в обществе храбрых и доблестных рыцарей.

Вторая: король миловал его и освобождал от тюрьмы. Вот почему он не смог сдержаться и сказал Эдуарду:

— Милостивый государь, вы оказываете мне больше чести, чем я заслуживаю, и пусть Бог воздает вам те же милости, что вы оказываете мне. Я бедный человек и никогда не смог бы внести за себя выкуп, поэтому желаю продвинуться по службе. Благодарю вас, ваше величество, за ваше двойное поощрение, данное мне. Я буду носить эти четки не один год, а всю жизнь, и, кроме моего дражайшего и могущественнейшего короля, я не знаю другого короля, кому служил бы с большей охотой, чем вам.

— От души благодарю вас, — ответил Эдуард, — ведь я знаю, что вы действительно так думаете.

Тут принесли вино и десерт, но король попрощался со всеми и удалился к себе в покои.

На следующее утро Эдуард прислал Эсташу двух вьючных лошадей и двадцать экю, чтобы тот смог добраться до родного дома.

Эсташ простился с французскими рыцарями, остававшимся в плену, и возвратился во Францию, повсюду рассказывая о том, что произошло и как великодушно отнесся к нему Эдуард.

XX

В два последних года, в течение которых совершались события, о коих мы рассказывали, Франция переживала великую беду.

Как будто было мало Франции ее каждодневных поражений, нищеты и морального упадка, так вдруг страшный бич обрушился на нее из Италии. В праздник Всех святых 1347 года в Провансе обнаружился первый случай чумы, и эпидемия, словно огромный черный плащ, вскоре накрыла всю страну. Чума пересекла Лангедок, унеся жизнь десяти из двенадцати консулов; она пришла в Нарбон и оставила после себя тридцать тысяч трупов. В начале эпидемии у выживших не хватало сил хоронить умерших, и они скоро отказались от этого, бросая на смертном одре близких: сын — мать, отец — сына, брат — сестру.

Беда по-прежнему захлестывала все вокруг. Всюду, где она проносилась, похожая на смертоносный прилив, не оставалось ничего, кроме ее отметин.

Наконец она добралась до сердца страны — до Парижа. Она набросилась на город, как стервятник, беспрерывно терзая внутренности того вечного Прометея, которого мы называем Францией; этот Прометей, серьезный и задумчивый, испытывая величайшие муки, стоял, устремив глаза в небо: он хотел похитить у него пламя и поведать ему истину.

Умирало страшно много мужчин и женщин, стариков и молодых людей. Но смерть, словно бесстыдная куртизанка, казалось, предпочитала юных и забирала их в расцвете молодости, силы и любви, заканчивая судорогами агонии песню, начатую на веселом пиру.

Во Флоренции есть фреска Орканьи, которая рисует нам образ чумы. Смерть, пролетая в небесных просторах, не обращает внимания на несчастных и стариков, взывающих к ней, простирая худые руки; мрачная и злобная, она мощным ударом своей косы разбивает дверь, за которой пьют и танцуют молодые люди и юные красавицы.

Так все в Париже и было.

Заболевшие чумой страдали два-три дня, потом умирали. А те, кто им помогал, подхватывали заразу и гибли так же, как и те люди, при смерти коих они присутствовали.

Священники не приходили к умирающим, но некоторые монахи, более твердые в своей вере, убежденные в своей миссии, ухаживали за больными.

А сестры из главного парижского Божьего дома, казалось, носили в своих душах неисчерпаемую сокровищницу нежности, веры и кротости. Они благоговейно умирали, ни о чем в жизни не жалея и ни в чем не упрекая Бога.

Никто не знал, кого винить в этом бедствии, ибо люди не могут отомстить за себя Богу, когда они обвиняют его; но если они страдают — им нужно мстить хотя бы кому-нибудь.

Никогда не видно было столь великого изобилия съестного, поэтому землю нельзя было ни в чем упрекнуть. Тогда стали утверждать, что чума происходит от заражения воздуха и вод, и, как всегда, во всем винили евреев. Народ поднялся против них, и, поскольку огонь очищает, повсюду стали разводить огромные костры и сжигать тысячи евреев.

Особенно зловещей чума была в Германии. Папа отлучил Германию от Церкви по причине ее истинной преданности, с одной стороны, умершему императору, а с другой — Людвигу Баварскому. Итогом было то, что умирающие верили, будто беда, поразившая их — это еще одна кара за их отлучение, помощь, которую Господь оказал гневу своего земного наместника.

В Страсбурге умерло шестнадцать тысяч человек; они считали себя проклятыми, ибо при смерти им не помог ни один священнослужитель.

Какое-то время доминиканцы упорно продолжали совершать божественную службу, потом и они, подобно другим служителям Господним, тоже отреклись от добрых дел.

Только три человека, три мистика, не побоялись ослушаться папу. Первым из них был Таулер, который писал свое «Подражание горестной жизни Христа» и отправился в лес Суаньи, близ Лувена, исповедовать старого Рюйсбрука.

Вторым был Лудольф, который тоже описывал жизнь Христа.

Третьим был Сузо, создавший «Книгу о Девяти Твердынях».

Тем временем народ пожелал чем-то восполнить ту пустоту, в какой его оставила Церковь: отпущение грехов он заменил экстазом, а наказание — умерщвлением плоти.

Вдруг целые селения срывались с места и брели, сами не ведая куда, гонимые ветром смерти, подобно тому, как огненное дыхание самума поднимает в пустыне тучи песка, взвивающиеся красными смерчами. Толпы людские были охвачены какой-то странной жаждой скитаний; приходя в города, наполовину обнаженные женщины и мужчины, бледные и исхудавшие, собирались на площадях, бичуя себя хлыстами с острыми стальными наконечниками. Можно было бы подумать, что это внезапно раскаялись демоны ада.

При этом звучали песнопения, вроде следующего:

Бичами, братья, укротим

Власть подлой плоти над собой,

Но мыслию пребудем с Ним

И с гибелью Его святой.

Средь бедняков Он свет узнал,

Христос наш, преданный людьми,

Кнут Божье тело бичевал…

Брат, плоти жалкой не щади.

В каждом городе они оставались один день и одну ночь, дважды в день предаваясь бичеванию; после того как они умерщвляли свою плоть тридцать три с половиной дня, они считали себя столь же чистыми, как и в день крещения.

Мысль эта вначале овладела немцами, потом через Фландрию и Пикардию перекинулась во Францию.

Не только простой народ, но и дворяне, благородные дамы и сеньоры, пускались в скитания и прилюдно предавались кровавому умерщвлению плоти.

Эти зловещие самоистязания севера не затронули Италию.


Прочтите «Декамерон» Боккаччо. Автор рассказывает:

«В этом я, повторяю, уверился воочию, между прочим, на таком примере: однажды кто-то выбросил на улицу рубище бедняка, скончавшегося от этой болезни, а две свиньи, по своему обыкновению, давай его наподдавать пятачком и рвать зубами, немного же спустя, точно наевшись отравы, они стали корчиться, а в конце концов повалились на злополучное тряпье и издохли.

Сколько у нас опустело пышных дворцов, красивых домов, изящных пристроек, — еще так недавно там было полным-полно слуг, дам и господ, и все они вымерли, все до последнего кучеренка!  — продолжает рассказчик. — Сколько знатных родов, богатых наследств, огромных состояний осталось без законных наследников! Сколько сильных мужчин, красивых женщин, прелестных юношей, которых даже Гален, Гиппократ и Эскулап признали бы совершенно здоровыми, утром завтракало с родными, товарищами и друзьями, а вечером ужинало со своими предками на том свете!

Иные стояли на том, что жизнь умеренная и воздержанная предохраняет человека от заразы. Объединившись с единомышленниками своими, они жили обособленно от прочих, укрывались и запирались в таких домах, где не было больных и где им больше нравилось, в умеренном количестве потребляли изысканную пищу и наилучшие вина, не допускали излишеств, предпочитали не вступать в разговоры с людьми не их круга, боясь, как бы до них не дошли вести о смертях и болезнях, слушали музыку и, сколько могли, развлекались. Другие, придерживавшиеся мнения противоположного, напротив того, утверждали, что вином упиваться, наслаждаться, петь, гулять, веселиться, по возможности исполнять свои прихоти, что бы ни случилось, все встречать смешком да шуточкой, — вот, мол, самое верное средство от недуга. И они заботились о том, чтобы слово у них не расходилось с делом: днем и ночью шатались по тавернам, пили без конца и без счета, чаще всего в чужих домах — в тех, где, как им становилось известно, их ожидало что-нибудь такое, что было им по вкусу и по нраву. Вести подобный образ жизни было им тем легче, что они махнули рукой на себя и на свое достояние — все равно, мол, скоро умрем, — вот почему почти все дома в городе сделались общими: человек, войдя в чужой дом, распоряжался там как в своем собственном. Со всем тем эти по-скотски жившие люди любыми способами избегали больных. Весь город пребывал в глубоком унынии и отчаянии, ореол, озарявший законы Божеские и человеческие, померк, оттого что служители и исполнители таковых разделили общую участь: либо померли, либо хворали, подчиненные же их — те, что остались в живых, — не обладали надлежащими полномочиями, и оттого всякий что хотел, то и делал.

Вследствие этого у сельчан, как и у горожан, наблюдалось ослабление нравов; они запустили свое хозяйство, запустили все свои дела и, каждый день ожидая смерти, не только не заботились о приумножении доходов, которые они могли получить и от скота и от земли, о пожинании плодов своего собственного труда, но, напротив того, старались все имеющееся у них тем или иным способом уничтожить. Волы, ослы, овцы, козы, свиньи, куры, даже верные друзья человека — собаки, изгнанные из своих помещений, безвозбранно бродили по заброшенным нивам, на которых хлеб был не только не убран, но даже не сжат. И многие из них, точно это были существа разумные, за день вволю наевшись, насытившись, на ночь, одни, без пастуха, возвращались в свои помещения.

Итак, больных бросали соседи, родственники, друзья, слуг не хватало, — вот чем объясняется никогда прежде не наблюдавшееся явление: прекрасные, обворожительные, благородные дамы, заболев, не стеснялись прибегать к услугам мужчин, хотя бы и молодых, и не стыдились, если того требовало лечение, заголять при них, как при женщинах, любую часть тела, каковое обстоятельство, может статься, явилось причиной тому, что, выздоровев, они были уже менее целомудренны» [5].

А вот что пишет последователь Боккаччо из города Машо:

«Те мужчины и женщины, что выжили, все переженились. Уцелевшие дамы сверх меры зачинали детей. Среди них не было бесплодных, повсюду можно было видеть только беременных. Отдельные из них рожали двоен и троен.

Тем временем королева Франции, супруга короля Филиппа умерла, скончалась и Бона Люксембургская, жена герцога Нормандского, так что овдовели отец и сын.

Герцог Иоанн стремился поскорее снова жениться и обратил свои взоры на Бланку, дочь Филиппа III, короля Наварры; но пока он был в отъезде, его отец взял в жены Бланку; вернувшись, герцог Нормандский нашел отца женатым, и тогда, не мудрствуя лукаво, сочетался с вдовой Филиппа Бургундского, своего двоюродного брата, чья смерть под Эгюйоном, как мы помним, повергла его в глубокую скорбь.

Граф оке Людовик Фландрский, который столь ловко сумел избежать задуманного и почти уже заключенного брака с дочерью Эдуарда III, вступив во владение герцогством, женился на дочери герцога Брабантского».

Еще один, последний эпизод, и мы закончим рассказ о политической и военной истории Филиппа VI и Эдуарда III.

Как мы уже рассказали в предыдущей главе, король Англии привез с собой в Лондон пленных, захваченных им в Кале, когда Эмери де Пави должен был выдать французам замок и город.

Среди них был Жоффруа де Шарни, и он оказался одним из первых, кто внес выкуп и вернулся во Францию.

Этому капитану по-прежнему не давали покоя предательство ломбардца и те двадцать тысяч экю, которые он ему отдал, поэтому, прибыв в Сент-Омер, он первым делом разузнал о том, что сталось с Эмери де Пави.

Ломбардец удалился в небольшой замок Фретэн, что стоял на дороге, ведущей в Кале, — то был дар короля Эдуарда III. Эмери де Пави жил в замке в праздности, весело проводя время, и имел любовницу — дивной красоты женщину, которую привез из Англии; но женщина эта не удовлетворялась только любовью Эмери де Пави, как он сам не довольствовался лишь ее прелестями. Вследствие этого она завела другого любовника, оруженосца мессира Моро де Фьена, очень ревновавшего ее к Эмери де Пави.

Когда Жоффруа де Шарни начал разыскивать ломбардца, случай устроил так, что он обратился именно к сему оруженосцу; поняв из вопросов капитана, о чем идет речь, тот не скрыл от него убежища Эмери де Пави, и, добившись своими ответами доверия Жоффруа, в конце концов поведал все, что тот желал узнать.

Оруженосцу представилась хорошая возможность перестать ревновать. Он мстил за свою страну и избавлялся от соперника. Он взялся провести Жоффруа де Шарни до двери в комнату ломбардца, заклиная его пощадить женщину, находившуюся в замке, и никому не говорить, что это он выдал ему все сведения.

Эмери, не подозревавший, что может подвергнуться какой-либо опасности, по-прежнему проводил время в празднествах и пирах и, не терзаясь никакими предчувствиями, предавался любви с прекрасной наложницей.

А тем временем Жоффруа де Шарни собрал отряд вооруженных людей и вечером двинулся с ним в дорогу.

На другой день, на рассвете, эти люди окружили небольшой замок, и Жоффруа проник внутрь всего с несколькими рыцарями.

Через полчаса Эмери и его любовница были схвачены. Кстати, в замке ничего не разграбили и не разбили, ибо между Францией и Англией соблюдалось перемирие.

— Вы помните, мессир, что вы мне обещали? — спросил оруженосец у Жоффруа де Шарни, когда пленника и его любовницу перевезли в Сент-Омер.

— Я вам обещал сохранить жизнь этой женщине?

— Да, мессир.

Жоффруа де Шарни с усмешкой посмотрел на оруженосца и спросил:

— Как же так вышло, что вы отлично знаете внутреннее расположение замка Фретэн?

— Вышло это потому, мессир, что я часто бывал там, когда господин де Пави находился в отъезде, а та, кто меня принимала, предпочитала в это время показывать мне замок.

— Превосходно! Ну, а если я не только сохраню жизнь этой женщине, но и отдам ее вам, что вы сделаете?

— Я возьму ее, мессир, и буду держать у себя как можно дольше в память о вашей любезности.

— Прекрасно! Так забирайте ее, ибо она свободна, и, если мое предположение верно, она недолго останется верна памяти ломбардца.

В тот же вечер молодая дама покинула замок, где ее держали взаперти, и соединилась с тем, кому была обязана жизнью; начиная с этого дня она стала жить с оруженосцем.

Эмери же был судим французскими сеньорами и за измену приговорен к смерти.

Посему на рыночную площадь созвали народ, чтобы он видел, как сир де Шарни карает измену, и люди разошлись по домам лишь после того, как узрели труп ломбардца, вздернутого на виселицу.

XXI

Со времени первых событий, о коих рассказывалось в последней главе, прошло восемь лет.

За это время умер Филипп VI, оставив своему сыну Иоанну корону, которую ему тяжко было носить, и Иоанн сразу же возобновил войну с Англией — единственное реальное наследство, оставленное ему отцом.

Папа Климент скончался, и его сменил Иннокентий VI. Умер и герцог Брабантский; перемирие между Иоанном и Эдуардом, достигнутое благодаря посредничеству нового папы, длилось два года.

Эдуард заключил союз с Карлом Наваррским, и снова начались военные действия против Франции.

Уильям Дуглас захватил Берик, но в скором времени этот город вновь отнял у него король Англии.

Принц Уэльский обыскал, пожег и разграбил окрестности Тулузы и Нарбона. Английское нашествие, затухающее в одном месте, тотчас вспыхивало в другом.

Наконец, произошла битва при Пуатье, страшное, даже более чудовищное повторение битвы при Креси.

Казалось, сам Бог ополчился на Францию.

Принц Уэльский пришел с двумя тысячами рыцарей, четырьмя тысячами лучников и двумя тысячами «разбойников» в край, который он совсем не знал; ему не хватало провианта и даже не было известно, впереди или позади него располагается враг.

Наоборот, у Иоанна было пятьдесят тысяч солдат и он обшарил всю равнину своими разведчиками. Вместе с Иоанном были четверо его сыновей, двадцать шесть герцогов и графов, сто сорок баронетов с личными знаменами.

Положение каждого из противников было отчаянное. У англичан не было припасов; французы же, как и в битве при Креси, наступали беспорядочной толпой.

Принц Уэльский тогда предложил отдать все, что он захватил — города и пленных, — и семь лет не поднимать оружия против Франции.

Иоанн отказался. Он изъявил желание, чтобы принц Уэльский сдался в плен вместе с сотней рыцарей.

Завязалась борьба.

Англичане укрепились на холме Мопертюи, близ Пуатье.

Необходимо лишь было оставить их там и окружить: через два дня они сами сдались бы, страдая от голода.

Подобно своему отцу в битве при Креси, Иоанн горел нетерпением ринуться в бой и атаковал.

Крутые склоны холма, где расположились англичане, были засажены виноградниками, перегорожены живыми изгородями, густо заросли кустами.

Лучники простреливали склон.

К ним вел единственный путь — узкая тропа.

Иоанн заставил взбираться вверх по тропе своих всадников, и те, встреченные английскими стрелами, падали друг на друга.

Враг воспользовался хаосом и спустился на равнину.

Трое из сыновей короля по приказу отца покинули поле боя с эскортом из восьмисот копейщиков.

Иоанн не хотел отступать и творил чудеса.

Он вместе с находящимся рядом младшим сыном, держа в правой руке боевой топор, словно дровосек в лесу, без устали рубил врагов.

Поэтому к нему и устремились английские рыцари. В эти минуты они надеялись пленить короля Франции.

Атаки англичан усилились. Жоффруа де Шарни со знаменем Франции в руке был убит; Годфруа Геннегауский был изрублен в куски.

Защитников Иоанна становилось все меньше и меньше. Он не мог один бороться со всеми, и силы его ослабели.

В этот миг какой-то человек пробился сквозь толпу сражающихся, подошел к Иоанну и сказал ему по-французски:

— Государь, сдавайтесь.

— Кто вы, на моем родном языке предлагающий мне сдаться? — спросил в ответ король.

— Сир, я Дени де Морбек, рыцарь из Артуа, и служу королю Англии, не имея возможности жить во Франции, где я потерял все, что имел.

— Я сдамся только моему кузену, принцу Уэльскому, — ответил король, — но его здесь нет.

— Сдавайтесь мне, сир, и я проведу вас к нему.

— Вот моя правая перчатка, — сказал Иоанн и пошел вслед за рыцарем.

Принц Уэльский увез в Англию своего августейшего пленника и обращался с ним по-королевски.

Он разрешил ему въехать в Лондон на белом коне, что было признаком сюзеренитета, а сам следовал за ним на черном иноходце.

За это унижение он взял полный реванш, держа в плену короля вражеской страны. Правда, тюрьмой короля Иоанна был дворец, а плен обернулся для него беспрерывной чередой празднеств и удовольствий.

В это время беглецы с поля битвы при Пуатье добрались до Парижа и рассказали, что во Франции больше нет ни короля, ни баронов — все взяты в плен или убиты, и ужаснувшаяся страна терзается вопросом, что же сделает с ней англичанин.

Вернулись за выкупом пленники Пуатье, обиравшие крестьян и разорявшие страну.

Франция была наводнена грабителями; они называли себя наваррцами, но являлись неизвестно откуда.

Дофин не обладал никакой властью, и даже если он ею обладал бы, то не сумел бы распорядиться: он был слаб, юн, болен, встревожен.

Наступало время, когда Франция должна была оказаться в том состоянии, в каком уже давно хотел ее видеть Эдуард III.

Иоанн находился в Англии около двух лет, когда в Вестминстер явился некий человек и передал Эдуарду письмо.

Как только Эдуард прочитал его, он побледнел и приказал седлать ему коня.

Много лет назад с ним вместе были Иоанн Геннегауский и Робер Артуа; но сегодня этих двух соратников с ним не было: оба погибли; после того как он повелел седлать себе коня, король вызвал Готье де Мони, с кем и двинулся в путь.

В романе «Графиня Солсбери» мы видели, как Эдуард ехал по берегу Темзы, переправился через нее в Виндзоре и въехал в замок Рединг, куда поместил свою мать, поручив даже не охрану, а скорее слежку за ней Матревису.

На сей раз он снова отправился той же дорогой и, как всегда, ехал, опустив голову и не говоря ни слова. Он лишь пустил своего коня более быстрым аллюром и через час езды остановился у ворот замка, где попросил Готье де Мони его подождать.

Опустили мост, и король въехал в замок.

Он прошел через двор, поднялся по широкой лестнице и вошел в комнату, где его встретил Матревис.

— Как здоровье моей матери? — спросил Эдуард.

— Очень плохо, государь, — ответил бывший убийца, ставший тюремщиком.

— Это она просила меня видеть?

— Нет, ваше величество, это я почел своим долгом известить вас.

— И где же она?

— В этой комнате.

С этими словами Матревис приподнял ковер, и король, обнажив голову, вошел в комнату умирающей.

Время от времени Матревис слышал оттуда рыдания. Сын ли оплакивал то, что сделал со своей матерью? Мать ли оплакивала смерть своего супруга, преступления своей молодости и супружескую неверность?

Мы не знаем этого.

Мы можем лишь сказать, что через два часа после того, как Эдуард вошел в комнату королевы-матери, он вышел оттуда еще более мрачный и бледный.

— Вы свободны, — сказал он Матревису, — моя мать умерла.

XXII

Если вы захотите выехать с нами из Лондона и последовать вдоль Темзы, то примерно в девяти милях от столицы Англии вам встретится деревня, которую сегодня называют Ричмонд, а в прошлом называли Шин; она была маленькой королевской усадьбой, где часто живал Эдуард, так как она была расположена в очаровательном месте.

Было 21 июня 1377 года, и усадьба, озаренная светом чудесного летнего дня, улыбалась солнцу.

Все вокруг ликовало.

Но давайте заглянем внутрь, где все выглядело печальным.

Толпы молчаливых рыцарей и баронов заполняли комнаты, соседние с покоями короля.

Здесь были герцог Бретонский, граф Дерби, граф Кембридж, граф Марч, дочь короля принцесса Куси.

Все эти люди, исполненные надежды или страха, были в ожидании.

С утра Эдуарду стало так плохо, что он, если только Бог не сотворит чудо, должен был умереть к исходу дня.

Пройдем теперь в комнату короля.

Он лежал на постели; его сына, принца Уэльского, не было рядом: он умер годом раньше, и у смертного ложа Эдуарда находился юный Ричард, сын принца.

— Подойдите ко мне, дитя мое, — сказал ему Эдуард. — Вам предстоит стать королем. Те, на кого я вас оставляю, скажут вам, что я сделал доброго и злого, и вам придется судить, в чем вы должны будете подражать примеру вашего деда, а что отвергнете.

Потом Эдуард, повелев впустить графов, баронов, рыцарей и прелатов, находившихся в замке, присел, сколь слаб он ни был, на постели, передал своему наследнику королевские регалии и заставил всех, кто был в комнате, дать клятву, что после его смерти они признают Ричарда королем.

Клятва была принесена; Эдуард удалил всех и остался наедине с Готье де Мони.

— Ты единственный из всех, кого я любил, — сказал он рыцарю, — кто выжил и помогает мне покинуть эту жизнь, не слишком сокрушаясь при мысли о смерти. Пока Бог дарует тебе жизнь, Готье, храни Ричарда и мою прекрасную Англию, которую я хотел сделать счастливой и всегда любил как невесту. Веришь ли ты, что для нее я сделал все что мог?

— Верю, государь.

— Веришь ли ты, что потомки сохранят память обо мне и будут чтить мое имя?

— Ваше величество, я не только верю, что потомки сохранят память о вас, но и убежден, что они будут благословлять эту память.

— Благодарю тебя, Готье, — сказал король, сжимая руку старого рыцаря, — благодарю. Теперь поговорим немного о нашей воинской и полной приключений жизни. Мне будет казаться, будто я умираю сражаясь, как и хотел, хотя есть у меня одно воспоминание: оно всю жизнь преследует меня, а агония превращает его в страшные угрызения совести.

— Послушайте, государь! Какой-то святой человек только что объявился в замке, сказав, что желает поговорить с вами и перед смертью облегчить вам душу. Вы хотите, чтобы я послал за ним?

— Он назвал свое имя?

— Нет, ваше величество, лишь сказал, что он отшельник из замка Уорк.

— Из замка Уорк! — вздрогнув, воскликнул король. — Впустите этого человека, Готье, и оставьте меня наедине с ним.

Готье повиновался.

Через несколько минут седовласый, белобородый старец вошел в комнату Эдуарда и сел у его изголовья.

Король устремил на него встревоженный взгляд, пытаясь различить в его чертах знакомое лицо: после смерти Аликс он часто видел его в своих снах.

— Вы не узнаете меня, государь? — спросил старец.

— О да, теперь я узнаю вас, — пробормотал король. — Вы ведь заговорили.

И, устремив глаза на старика, словно на своего судию, король ждал.

— Вы не рассчитывали снова увидеть меня, государь?

— Нет, — прошептал Эдуард.

— Послушайте, ваше величество, — сказал граф Солсбери, — я пришел не для того, чтобы отягощать страданиями вашу смерть. Бог призывает вас к себе раньше меня, и это, вероятно, для того чтобы я мог снять с вас грех, что должен терзать ваше сердце. Король, ваше величество, когда ему предстоит явиться перед Богом, не может уничтожить любовь и честь слуги, а я был им при вас и в этом вовсе не раскаиваюсь.

— Вы правы, сэр, правы.

— Тридцать лет прошло после вашего преступления и моей мести. Мир заполняло ваше имя, но слава ваша не убила вечного свидетеля, которого зовут совесть. Уже тридцать лет я живу в уединении, и одиночество убило во мне ту дурную советчицу, чье имя ненависть, так что сегодня, государь, если я совсем и не забыл все, то, по крайней мере, простил, и к вашему смертному ложу пришел как друг.

— Благодарю, граф, благодарю, — ответил король.

И протянул Солсбери руку.

— Вы видите, государь, что я не так безжалостен, как вы, — продолжал граф, — ибо при агонии вашей матери вы проявляли иные чувства.

— Как? Вам это известно?

— Я находился рядом с комнатой, где она умерла, и слышал все, что вы сказали ей.

— Но как вы туда проникли?

— Так же, как проник сюда, в качестве святого человека, чьи слова утешения могут облегчить душу, что готовится предстать перед Господом. Прошу вас, государь, оглянитесь на свое прошлое, — продолжал Солсбери, облокотившись на ложе короля, — и сейчас, когда земные страсти и честолюбивые стремления должны вам казаться пустыми и жалкими, теперь, когда волосы ваши побелели, а от того, кем вы были в прошлом, осталось одно имя, скажите мне, не лучше ли было бы, чтобы мне ничего не надо было бы вам прощать, и не предпочли бы вы, чтобы я пришел к вам в эту минуту не как снисходительный судия, а как признательный друг? Вы многих сделали счастливыми, государь, вы расточили много щедрот, раздали множество титулов. Вы помиловали тысячи людей, попавших к вам в плен. Но почему же, ваше величество, вы не пощадили жену того, кто был вам беззаветно предан и с улыбкой отдал бы за вас свою жизнь, хотя ее смерть должна была разлучить меня со всем, что для меня было самым дорогим на свете?

И граф невольно почувствовал, что глаза его увлажнили слезы, ибо есть раны, которые не властны залечить тридцать лет одиночества.

— Простите меня, граф, простите, — шептал умирающий король. — Я очень виноват перед вами, но страдал не меньше вас.

— Странная судьба, — ответил Солсбери. — Что вынуждает вас, короля-победителя, просить прощения у меня, безвестного рыцаря? Как же должен быть силен Бог, делающий таким слабым и таким смиренным сердце самого могущественного короля на земле!


То, что творилось в душе Эдуарда, передать невозможно. Как будто его душа только и ждала этого прощения, чтобы покинуть его тело; король слабел все больше и был в состоянии лишь изредка шептать:

— Благодарю, граф, благодарю.

Тут, видя, что смерть близка, граф встал и торжественным голосом обратился к умирающему:

— Государь, вы свершили так много добра и так много зла, сколько только смог свершить человек, ставший величайшим властителем своего века. Вы убили тысячи созданий, защищавших свое право и свое добро, но тот, кому вы причинили больше всего зла, — это я, ибо я пережил зло, нанесенное мне. Ну что ж! От имени всех, кому вы принесли страдания и кто, будучи мертв или в разлуке с вами, не может простить вас в этот смертный час, я прощаю вас, ваше величество, и молю Бога за вас!

С губ Эдуарда сорвался вздох, и он отдал Богу душу.

Тогда Солсбери открыл дверь и обратился к тем, кто ждал:

— Милорды, король Эдуард Третий скончался.

И, пройдя сквозь толпу придворных и рыцарей, он покинул замок никем не узнанный и более похожий на привидение, чем на человека.

КОММЕНТАРИИ

… Робера I, прозванного Мудрым и Смелым…  — Имеется в виду Робер I Артуа (1216–1250) — основатель династии графов Фландрии, Артуа, Франш-Конте и герцогов Брабантских.

… погиб в битве при Мансуре…  — Мансура — город-крепость на берегу одного из рукавов дельты Нила в Египте, захваченная крестоносцами в феврале 1250 г. Попытка мусульман отвоевать Мансуру разбилась об отчаянную вылазку осажденных, руководимых Робером I Артуа, который спас крепость, но пал в бою.

… Его сын, умерший раньше отца…  — Филипп Артуа, сир Коншский (ум. в 1298 г.).

… своей дочери Маго…  — Дочь Робера II Артуа Маго Артуа (ум. в 1329 г.) в 1291 г. вступила в брак с Оттоном IV, графом Бургундским (ум. в 1303 г.). Графство Бургундия, иначе именуемое Франш-Конте («Свободное графство»), не входило, в отличие от герцогства Бургундского, с которым его не следует смешивать, в состав Франции (до 1477 г.), а было частью Священной Римской империи. В 1309 г. Маго Артуа была возведена в достоинство пэра Франции — первый и единственный в истории средневековой Франции случай дарования женщине звания пэра.

… жители графства Артуа возмутились против графини Маго.  — Выступление дворянства графства Артуа против графини Маго началось еще весной 1315 г., вскоре после кончины Филиппа IV. Летом 1316 г., уже после смерти Людовика X, во время междуцарствия, вызванного тем, что король умер, а его возможный наследник еще не родился (королева была беременна), Робер III Артуа сам вмешался в распрю, но в начале осени был схвачен королевскими войсками, действовавшими по приказу регента Филиппа, будущего французского короля Филиппа V.

… даровал ему землю Бомон-ле-Роже…  — Графство Бомон-ле-Роже Робер III Артуа получил еще в 1309 г. при Филиппе IV Красивом, а пэром стал в 1328 г. по велению Филиппа VI.

… Филипп V… имел троих сыновей…  — Трое сыновей было у его отца Филиппа IV Красивого, а у Филиппа V — только один сын, Людовик Филипп, родившийся летом 1316 г. и умерший в начале 1317 г.

… он был женат трижды…  — Король Франции Карл IV Красивый с 1307 г. был женат на дочери Маго Артуа Бланш Бургундской (1296 — после 1322), с которой он в 1322 г. развелся; с 1322 г. — на сестре Иоанна Богемского Марии Люксембургской (ум. в 1324 г.); с 1325 г. — на Жанне д’Эврё (ум. в 1371 г.), дочери графа Людовика д’Эврё (ок. 1276–1319), своего брата.

…у графини Маго была дочь, вышедшая замуж за Филиппа V Длинного…  — Жанна, графиня Артуа и Франш-Конте (ум. в 1330 г.).

Епископ Аррасский  — Тьерри Ларшье д’Ирсон (1270–1328); сначала — один из служащих Робера II Артуа, потом — мелкий чиновник на службе Филиппа IV Красивого, затем с 1303 г. — канцлер графства Артуа; епископ Аррасский с 1328 г.; ближайший советник Маго Артуа.

Ладивьон, Жанна  (ум. в 1331 г.) — мелкая дворянка из графства Артуа.

… я боюсь… за вас и наших двоих детей.  — У Робера III Артуа и Жанны де Валуа было трое сыновей: Жан (1321–1387), впоследствии граф д’Э и коннетабль Франции, Карл, граф де Лонгвиль (ум. в 1368 г.), и Филипп (годы жизни неизвестны), а также две дочери: Омалия и Мария.

… Ex labris feminae spiritus, как гласит Писание…  — Буквальный перевод латинского текста: «Из уст женщины исходит вдохновение» (или «Устами женщины глаголет дух»). Эти слова представляют собой не цитату из Библии, а соединение двух высказываний из Притч Соломоновых: «В устах царя — слово вдохновенное» (16:10) и «Уста свои открывает с мудростью» (31:26).

Ливр  — серебряная монета во Франции в средние века.

Капеллан  — священник, состоящий при капелле (католической часовне).

Графологи  — специалисты по изучению почерков.

Клерк  (от лат. clericus) — духовное лицо в средневековой Франции и Англии.

Ангерран де Мариньи  (ок. 1260–1315) — сын мелкого нормандского дворянина (по другим данным — горожанина); сделал головокружительную карьеру, став при Филиппе IV Красивом вторым лицом в государстве; получил применявшийся до него и после него исключительно в церковном обиходе титул «коадъютор» (так называли помощника епископа, замещавшего того в его отсутствие), сделавшись чем-то вроде вице-короля с необычайно широкими полномочиями. Возвышение Мариньи вызвало бешеную зависть знати, особенно брата короля, Карла де Валуа. После смерти Филиппа IV Карл добился осуждения Мариньи по обвинению в растрате, взяточничестве и других преступлениях. Время от времени, уже после казни через повешение коадьютора, возникали слухи о неких интригах и заговорах, в которых тот якобы покаялся перед смертью.

… словно епископ Руанский.  — Имеется в виду архиепископ Руанский Пьер Роже, будущий папа Климент VI; он был близок к королевскому дому Валуа.

… графиню де Фуа… заточили в замке Ортез под стражей ее сына Гастона.  — Сестра графа Робера III Артуа, жена графа Гастона II де Фуа, Жанна (годы жизни неизвестны) отличалась распутством, и заточил ее в 1332 г. муж, а не король Франции. После смерти отца в 1343 г. Гастон III, граф де Фуа и виконт Беарнский (1331–1391), поэт и покровитель поэтов, получивший от них прозвище Феб (Аполлон), политик, умело лавировавший между Англией и Францией во время Столетней войны, не освободил мать, а продолжал держать в заточении.

Праздник святого Ремигия  — отмечается 1 сентября. Святой Реми (Ремигий; 437–533) — архиепископ Реймсский, в 498 г. крестивший короля франков Хлодвига.

… Это лицо принца Иоанна…  — Имеется в виду сын Филиппа VI Иоанн.

… заточив их… в Немурский замок…  — Немур — город во Франции в департаменте Сена и Марна; знаменит замком XII в.

Архиепископ Кёльнский  — Генрих II фон Вирлебург (ум. в 1332 г.).

… прибыл к графу Намюрскому…  — Имеется в виду Жан (Иоанн) II (ум. в 1335 г.), муж Марии, дочери Робера III Артуа.

Намюр — ныне провинция на юге Бельгии.

Коммуна  — в средние века в Западной Европе городская община, добившаяся от сеньора права на самоуправление.

… он хотел королевство Арль для своего сына…  — В X–XI вв. в нынешней Юго-Восточной Франции существовало Арелатское (или Бургундское — не путать с герцогством Бургундским) королевство со столицей в городе Арль, этнически принадлежавшее к Южной Франции, но входившее в состав Священной Римской империи. В 1033 г. оно распалось, и среди обломков его были графства Бургундия (Франш-Конте) и Дофине. В начале XIV в. Карл де Валуа хотел восстановить это королевство и возложить на себя его корону. Его сын Филипп VI возобновил притязания, желая сделать королем Арелатским Иоанна Нормандского. В конечном счете ему удалось получить часть этого королевства — Дофине, но без королевского титула для сына.

… корону Италии для своего брата…  — Италия в XIV в. не была единым государством. Юг ее занимали Неаполитанское и Сицилийское королевства, середину Аппенинского полуострова — Папское государство, остальная часть формально входила в состав Священной Римской империи, глава которой был одновременно и итальянским королем. Наделе многие княжества и города-республики Италии в лучшем случае признавали императора как довольно неопределенного верховного сюзерена, в худшем — вообще не признавали его власти. Полное объединение Италии произошло только в XIX в., так что план наделить особой — отдельной от императорской — итальянской короной брата Филиппа VI, графа Карла Алансонского, удасться не мог.

… желал свободно распоряжаться казной Иоанна XXII, которому грозил как еретику преследованиями со стороны Парижского университета.  — Парижский университет основан в 1200 г. В XIV–XV вв. его теологический факультет, Сорбонна, считался в католическом мире высшим авторитетом в области богословия, и его заключения по вопросам веры и ереси были чрезвычайно весомы.

Папа Иоанн XXII полагал, что до Страшного Суда не может быть и речи о награждении праведников и наказании грешников, потому что рай и ад либо пока не существуют, либо пусты, а умершие как бы спят до воскрешения из мертвых (о чистилище папа не упоминал). Эти воззрения, о которых папа широко оповестил богословов, но никогда не провозглашал как учение церкви, были сочтены еретическими, и Иоанн XXII был принужден на смертном одре отречься от них. (У Дюма здесь анахронизм: к 1340 г. Иоанн XXII уже умер.)

… право получать все бенефиции Франции…  — Бенефиций — в католической церкви вознаграждение священнослужителя доходной должностью. Эта практика установилась с начала VI в. и имела большое значение в процессе роста церковных богатств. Право распоряжаться бенефициями было одним из наиболее спорных вопросов в борьбе за приоритет светской и церковной власти в странах Западной Европы.

… написанная венецианцем Сануто книга…  — Марио Сануто (Санудо) Старший (1270–1343), который путешествовал по Малой Азии, Армении, Сирии, Палестине и Египту, написал «Книгу тайн истинного креста». Первая ее часть, распространявшаяся отдельно под названием «Условия Святой Земли», содержала план нового крестового похода.

Маклер  — здесь: делец, оказывающий за плату какие-либо посреднические услуги.

… издал указы против ломбардцев…  — Выходцы из Ломбардии играли значительную роль в экономике средневековой Франции в качестве ростовщиков, банкиров и купцов. Филипп IV в своем стремлении укрепить государство проводил грабительскую финансовую политику, направленную на пополнение казны любыми средствами. Он не только взял под свой контроль знаменитые ярмарки Шампани, которая досталась ему по браку с Жанной Наваррской (1270–1305), королевой Наваррской и графиней Шампанской, но и постоянно увеличивал налоги и, как тогда говорили, «портил» монету, то есть чеканил деньги с уменьшенным содержанием золота, сопровождая это принудительным курсом. Реальный курс французской монеты падал по отношению к монетам иностранным; купцы, занимавшиеся дальней торговлей, чтобы не терпеть убытков, взвинчивали цены. Народ винил во всем не только короля, но и торговцев. Филипп умело пользовался ненавистью народа к ростовщикам (торговля и банковское дело были тогда неразрывно связаны с ростовщичеством), которые были к тому же в большинстве не французами, а выходцами из приморских, более привычных к торговле, стран, и требовал с них непомерных поборов под угрозой изгнания и конфискации. Экономическая политика Филиппа IV Красивого поставила страну на грань катастрофы. Его преемники пытались проводить ту же политику, но им не хватало сил и энергии человека, прозванного Железным королем. Если он все же наполнил казну, то они ее опустошили, и финансы Франции накануне Столетней войны находились в плачевном состоянии.

… Один из его двоюродных братьев… владеет короной Неаполя, другой восседает на троне Венгрии.  — Герцог Анжуйский Робер Мудрый (1278–1343), король Неаполитанский с 1309 г.

Карл I Роберт (1288–1342) — король Венгрии с 1301 г.

… пала, как в древности Лукреция…  — По древнеримским преданиям, дошедшим до нас в «Истории» Тита Ливия (59 до н. э. — 17 н. э.), знатная римлянка Лукреция, жена Тарквиния Коллатина, в 510 г. до н. э. была обесчещена Секстом, сыном римского царя Тарквиния Гордого. Потребовав от отца и мужа отомстить за себя, она закололась кинжалом у них на глазах. Возмущение народа по этому поводу привело к свержению в Риме царской власти и установлению республики. Имя Лукреции стало символом отважной добродетели и непоколебимой супружеской верности.

… подобно Лоту, бегущему из горящего Содома, не смел оглянуться назад.  — Согласно Библии (Бытие, 19), когда Господь решил истребить города Содом и Гоморру за развращенность и нечестие, он послал к единственному праведнику в Содоме, племяннику Авраама Лоту, ангелов, которые вывели его с семьей из города и наказали идти прочь, не оборачиваясь; жена Лота нарушила этот запрет и обратилась в соляной столп.

… какого-нибудь Вильгельма, ищущего свою Ленору.  — Имеется в виду баллада «Ленора» (1773 г.) немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (1747–1794).

… начнется вторая Троянская война.  — Троянская война — одно из центральных событий в греческой мифологии. Юный троянский царевич Парис похитил Елену — жену спартанского царя Менелая, и греческое войско под водительством Агамемнона — самого могущественного из ахейских царей, брата Менелая, — десять лет осаждало Трою. Троянская война воспета в поэме Гомера «Илиада».

Филипп II Август  (1165–1223) — король Франции с 1180 г.; положил начало объединения страны вокруг королевского домена. За время его царствования земли короны увеличились более чем вчетверо, и король стал самым крупным (ему принадлежало около одной пятой территории тогдашней Франции) феодальным владельцем в стране.

… обменял его на герцога Стэнфордского.  — Дюма повторяет ошибку Фруассара: речь идет о графе Суффолке.

… король вызвал прево Парижа.  — Париж в средние века делился на три части: Сите (старый город на острове Сите на Сене с королевским дворцом и собором Парижской Богоматери), Университет (Латинский квартал) на левом берегу Сены и собственно Город — на правом. Административно-судебная власть в Сите принадлежала епископу Парижскому, во главе Университета стоял выборный ректор, а Городом руководил избранный купеческими гильдиями и ремесленными цехами купеческий прево, утвержденный королем. Верховным владыкой всего Парижа являлся сам король; управление столицей, включая полицейские функции, осуществлял от его имени королевский прево, чиновник обычно незнатного происхождения. В описываемое время прево Парижа был Гийом де Гурмон.

Аббатство Сен-Жермен-де-Пре  — основанное в 558 г. королем франков Хильдебертом I, было посвящено святому Венсану. В 754 г., когда в прославленное аббатство были перенесены мощи святого Жермена, епископа Парижского (496–575/577), оно получило название Сен-Жермен-де-Пре (в переводе — «Святого Германа в лугах»). До 1631 г. монахи в аббатстве жили по уставу монашеского ордена святого Бенедикта. Из обширных, просторных строений аббатства до наших дней дошла только церковь Сен-Жермен-де-Пре (XI в.), выстроенная в романском стиле, одна из древнейших в Париже.

Епископ Парижский  — Фульк де Шапан (ум. в 1349 г.); епископ с 1343 г.

Гавр  — город на северо-западе Франции; крупный порт в устье реки Сены.

… сир де Монморанси…  — Монморанси — знаменитый французский аристократический род, основателем которого был Бужар I, барон де Монморанси, современник короля Франции Гуго Капета, родоначальника династии Капетингов (987–1328). Здесь имеется в виду Шарль де Монморанси (1325–1381).

Дюгеклен, Бертран  (1320–1380) — французский полководец, коннетабль Франции. Происходил из не слишком высокородного рыцарского семейства в Бретани. Город Рен Дюгеклену пришлось оборонять дважды, второй раз — от натиска англичан под командованием герцога Ланкастерского в 1356–1357 гг. В 1364 г. Дюгеклен разбил наваррцев в битве при Кошереле и стал наместником короля Франции в Нормандии. В битве при Оре в Бретани (1364 г.) попал в плен, но был выкуплен королем французским Карлом V, который поручил Дюгеклену увести отряды наемников, разорявших Францию, в Испанию, где шла война за корону Кастилии между королем Педро Жестоким и графом Энрике де Трастамаре. В 1367 г. Дюгеклен потерпел поражение от испанцев и англичан в битве при Наваретте в Северной Испании, снова попал в плен и опять был выкуплен. В 1369 г. в сражении при Монтеле Дюгеклен разбил Педро Жестокого и посадил на кастильский трон графа Энрике де Трастамаре, ставшего королем Генрихом II Трастамаре. Когда в 1370 г. Дюгеклен вернулся во Францию, Карл V назначил его коннетаблем, После этого Дюгеклен провел несколько успешных кампаний против англичан; он умер при осаде города Шато-нёф-де-Рандон в Южной Франции и был погребен в усыпальнице французских королей в Сен-Дени рядом с Карлом V Мудрым. Благодаря легендарным воинским подвигам во имя Франции Бертран Дюгеклен стал национальным героем; уже при Карле VI Безумном он воспринимался как идеал благородного и безупречно честного рыцаря. Дюгеклен — герой романа Дюма «Бастард де Молеон».

… Робер Артуа… попал в засаду…  — В этом эпизоде Дюма, следуя за довольно путаным изложением Фруассара, смешает события. Робер Артуа умер в 1342 г., Оливье де Клисона казнили в 1343 г. О смерти бывшего пэра Франции Робера III Артуа существует несколько версий: одна приведена здесь, по другой — Робер был ранен стрелой при осаде города Вана в Бретани и умер — видимо, от заражения крови — на корабле по пути в Англию.

Пренест  — французское название итальянского города Палестрина.

Мальтруа  — небольшой город в Бретани, в 30 км к западу от города Ван. В 1343 г. здесь было подписано перемирие между Эдуардом III и Филиппом VI.

Байонна  — порт на юго-западе Франции в Бискайском заливе.

Бержерак  — город на юго-западе Франции; расположен на реке Дордонь, правом притоке Гаронны.

Дордонь  — область на юго-западе Франции; главный город — Перигё.

Холл, Фрэнк  (английская огласовка французского имени Франк де ла Аль; ум. после 1356 г.) — гасконский рыцарь на английской службе (Гасконь была владением Англии); прославился как полководец и командир наемных отрядов.

«Бригандина»  (франц. brigandine) — в средние века так называлась легкая кольчуга, которую носили простые воины. В тексте Дюма игра слов: слово brigandine созвучно французскому слову brigand («разбойник»).

… подобно Эпаминонду, могли бы сказать, что трудятся в тени.  — Здесь Дюма допускает неточность. Эти слова произнес неизвестный соратник спартанского царя Леонида (508/507–480 до н. э.) перед битвой с персами у Фермопил, где 300 спартанцев во главе с царем погибли, но не отступили ни на шаг. Когда посланец персидского царя, требуя от спартанцев сложить оружие, сказал, что войско персов многочисленно и стрелы его могут затмить солнце, один из спартанцев ответил: «Тем лучше! Мы будем биться в тени».

Эпаминонд (ок. 418–362 до н. э.) — знаменитый фиванский государственный деятель, создатель мощного Беотийского союза в Средней Греции, ставшего на короткое время сильнейшим государственным объединением в Элладе.

Донжон  — главная, отдельно стоящая башня в средневековом замке, поставленная в самом недоступном месте; убежище при нападении врага.

Контрфорс  — вертикальная выступающая часть стены, способствующая ее устойчивости.

Савойя  — графство в Священной Римской империи; ныне область во Франции.

Вильфранш  — город во Франции к северо-востоку от Тулузы.

Ангулем  — город на западе Франции; ныне центр департамента Шаранта.

Шатобриан, Франсуа Рене де  (1768–1848) — французский писатель; один из основоположников романтизма. Приведенная цитата взята из его книги «Исторические этюды» (1831 г.).

Орлеан  — город в центральной части Франции на реке Луаре; ныне центр департамента Луара.

Бурж  — город в провинции Берри.

Мариньи, Жан де  (ум. в 1350 г.) — епископ провинции Бове; этот церковный пэр и канцлер Франции достиг столь высокого положения потому, что вначале пользовался поддержкой своего всесильного брата Ангеррана де Мариньи, а потом предал его.

Норвич, Джон, барон  (ум. в 1362 г.) — видный английский военачальник.

День Благовещения  — празднуется 25 марта.

Бос  — историческая область во Франции; главный город — Шартр.

Тонненс  — город на юго-западе Франции, на реке Гаронна, к юго-востоку от города Ла-Реоль.

Граф де Гинь  (ум. в 1350 г.) — Рауль III де Бриен, граф д’Э и де Гинь; коннетабль Франции с 1345 г.

… Какая слава ждет меня в будущем! — воскликнула графиня.  — Кроме романа Дюма, романтической истории любви Эдуарда III к графине Солсбери посвящено еще несколько литературных произведений: новелла итальянского писателя Маттео Банделло (ок. 1485–1561); анонимная английская драма «Царствование короля Эдуарда III» (1596 г.); пьеса великого испанского драматурга Кальдерона (1600–1681) «Любовь, честь и власть» (1633 г.).

… похороны Офелии в «Гамлете»…  — Офелия — героиня трагедии Уильяма Шекспира (1564–1616) «Гамлет, принц Датский». Похороны Офелии изображаются в первой сцене пятого акта.

… составляли совет при принце Лайонеле, коему его отец с 25 июня вручил власть над всей Англией.  — Поскольку Вместе с королем во Францию отправлялся наследник престола Эдуард, принц Уэльский и третий сын короля Джон Гонт, в описываемое время носивший титул графа Ричмонда, то следующим по порядку наследования оказывался второй сын короля, принц Лайонел (1338–1368), не носивший тогда никакого титула (в 1347 г. он стал графом Ольстерским, а в 1362 г. получил титул герцога Кларенса и под этим именем известен в истории). Юному принцу было только восемь лет, и король создал при нем регентский совет; в него, кроме Томаса Холланда (он стал графом Кентским позднее, в 1347 г.), вошли Ральф Невил, барон Раби (ок. 1291–1347), Генри Перси, барон Алнвик, архиепископ Кентерберийский Джон Стратфорд и архиепископ Йоркский (в Англии было две архиепископских кафедры — Кентерберийская, глава которой был примасом Англии, и Йоркская, архиерей которой являлся церковным руководителем севера Англии), Уильям де ла Зуч (ум. в 1352 г.). Поскольку Томас Холланд должен был находиться при королеве, архиепископ Кентерберийский был болен, а Ральф Невил и Уильям де ла Зуч все то время, что Эдуард III был во Франции, провели в войне с Шотландией, Генри Перси фактически единолично правил Англией.

Шербур, Валонь, Карантан  — города на полуострове Котантен в Нормандии (вдается в пролив Ла-Манш).

Сен-Ло  — город в Нормандии, в департаменте Манш.

… представляют собой… борьбу Иакова с ангелом…  — Иаков — библейский патриарх, родоначальник двенадцати колен Израиля; целую ночь боролся с Богом, принявшим облик ангела, и, победив, получил благословение Бога (Бытие, 32: 24–32).

Карфаген  — рабовладельческий город-государство в Северной Африке, на берегу Тунисского залива; с III в. до н. э. вел упорную борьбу с Римом; в 146 г. до н. э. после Третьей Пунической войны был захвачен и разрушен римлянами, жители его обращены в рабство, а земля объявлена римской провинцией Африка.

Требия  (Треббия) — правый приток реки По в Италии. В декабре 218 г. до н. э. карфагенский полководец Ганнибал разбил на Требии войска римского консула Семпрония Лонга.

Канны  — небольшой древний италийский город в Апулии, вблизи побережья Адриатического моря. Возле Канн Ганнибал в 216 г. до н. э. с помощью искусного тактического маневра одержал знаменитую победу над превосходящими силами римлян. Сражение при Каннах вошло в историю военного искусства как пример флангового охвата войск противника.

Тразименское озеро  — расположено в Средней Италии, западнее итальянского города Перуджа. Во время Второй Пунической войны Ганнибал в 217 г. до н. э. разбил здесь римские войска.

Ватерлоо  — местность в Бельгии, где 18 июня 1815 г. армия Наполеона была разгромлена войсками Англии и Пруссии. Французы потеряли 25 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными; их армия практически перестала существовать. После этого поражения Наполеон окончательно отрекся от престола и вскоре был сослан на остров Святой Елены.

Зама  — город юго-западнее Карфагена, близ которого 19 октября 202 г. до н. э. римляне под командованием Публия Корнелия Сципиона Старшего (ок. 235-ок. 183 г. до н. э.) одержали победу над войсками карфагенян во главе с Ганнибалом. Римляне уничтожили 20 тысяч карфагенян, а Ганнибал бежал с поля битвы. Это сражение было единственным военным поражением Ганнибала и решило исход Второй Пунической войны в пользу римлян.

… победоносный плуг сровнял с землей город Дидоны…  — Дидона — в римской мифологии царица, основательница Карфагена. Римская традиция связала Дидону с Энеем. История их любви изложена в четвертой книге поэмы Вергилия «Энеида». Дидона по воле Венеры стала любовницей Энея, когда его корабли по пути из Трои прибыли в Карфаген. Однако Юпитер послал к нему Меркурия с приказом плыть в Италию, где Энею было предназначено стать прародителем основателей Рима. Не перенеся разлуки, Дидона покончила с собой, взойдя на костер и предсказав вражду Карфагена с Римом.

Азенкур  — город в графстве Артуа; место сражения 25 октября 1415 г. (в эпоху Столетней войны), в котором участвовали 25 тысяч французских солдат под командованием коннетабля д’Альбре и около 5700 англичан под командованием короля Генриха V. Французы были разбиты, потеряв 9 тысяч человек убитыми, в том числе коннетабля, герцогов Алансонского, Брабантского и Барского; 2000 человек попали в плен.

… мессиру Карлу Богемскому… что уже звался королем германским и прибавил к собственному гербу имперский герб.  — Имеется в виду сын Иоанна Богемского Карл (Карел) — Вацлав I (1316–1378), король Чехии с 1346 г.; фактически правил Чехией уже при отце, а в 1346 г., еще при жизни Людвига IV Баварского, был избран императором; в 1347 г., после смерти Людвига, это избрание было подтверждено, но лишь в 1349 г. он смог короноваться германской короной, а в 1355 г. — императорской.

Кан  — город в Нормандии, в департаменте Кальвадос; крупный речной порт при слиянии рек Орн и Одон.

Кутанс  — город в Нормандии, в 28 км от города Сен-Ло; знаменит собором, построенным во второй половине XIII в.; славился торговлей скотом и маслом.

Кале  — город на севере Франции; порт у пролива Па-де-Кале; основан в конце IX–X вв.

Розенобль  — английская золотая монета крупного достоинства времен короля Эдуарда III; имеет изображение корабля, везущего короля, и восьмилепестковой розы на обороте.

Легат  (лат. legatus — «посол») — здесь: уполномоченный папы, направляемый в иностранное государство с особой миссией.

Аквитания  — римская провинция в Юго-Западной Галлии; в раннее средневековье — герцогство во Франции; в XII в. перешла к английским королям; в XV в. воссоединена с Францией.

Лувье  — в средние века город в графстве Эврё, к северу от его главного города Эврё; славился производством сукон и полотна.

Верном  — город в 30 км восточнее города Эврё, расположен на Сене; знаменит производством литья и оружия.

Пон-де-л’Арш  — город на Сене; славился выделкой кож и производством сукна.

Пуаси, Сен-Жермен-ан-Ле, Сен-Клу, Рюэй  — города во Франции, в непосредственной близости от Парижа.

Монсеньер Сен-Дени  — т. е. настоятель аббатства Сен-Дени.

… накануне Успения…  — Праздник Успения Пресвятой Богородицы отмечается 15 августа.

Бовуази  — небольшая область в средневековой Франции; ее главный город Бове расположен в 79 км к северу от Парижа.

Аббатство Сен-Люсьен  — построено в честь святого Люсьена, епископа Бове в III в.

Пуа  — город во Франции, в 28 км к юго-западу от Амьена.

Эрен  — город во Франции, в 28 км к западу от Амьена.

… романс о короле Родриго…  — Родриго (или Родерик) — последний король вестготов в Испании в 710–711 гг. В 711 г. Родриго был разбит маврами в битве при реке Гвадалете, что открыло арабским завоевателям путь на север Испании. Но легенда настаивает на том, что Родриго не погиб, а бежал, терзаемый мыслью, что из-за его грехов Испанию завоевали неверные. Далее легенда гласит, что свергнутый король покаялся некоему монаху и тот наложил на него епитимью — жить в гробу со змеей. Когда Родриго умер, колокола в округе зазвонили сами собой, возвещая о спасении грешника.

Архиепископ Руанский  — Николай I Роже (ум. в 1347 г.); дядя папы римского Климента VI.

… трех герольдов…  — Здесь имеются в виду не герольды-вестники, а распорядители на торжествах и рыцарских турнирах, ведавшие также составлением родословий, знатоки геральдики.

… около тридцати тысяч простых воинов.  — По данным известного словаря Т. Харботла «Битвы мировой истории», французы в битве при Креси, состоявшейся 26 августа 1346 г., потеряли 11 принцев, 1500 рыцарей и 10 000 солдат, что превышало общую численность английских войск.

… последуете примеру Регула…  — Регул, Марк Атгилий, римский консул в 267 г. и 256 г. до н. э., в 256 г. нанес поражение флоту Карфагена при Экноме (Южная Сицилия); после этого осуществил высадку римских войск в Африке, но потерпел поражение и попал в плен. Согласно позднейшей легенде, после пяти лет плена Регул был отправлен в Рим, чтобы повести переговоры о мире и подготовить обмен пленными, но в речи перед римским сенатом отверг предложения Карфагена и, будучи верен своему обещанию, вернулся в Карфаген, где был подвергнут мучительной смерти: ему оторвали веки и довели до смерти лишением сна.

… подобно воинам Кадма.  — В греческой мифологии Кадм — сын финикийского царя Агенора. Отец отправил его с братьями на поиски сестры Европы, похищенной Зевсом. Кадм выполнил указание дельфийского оракула и основал в Беотии крепость Кадмею, вокруг которой впоследствии вырос город Фивы. Здесь Кадму пришлось вступить в борьбу с драконом. Убив дракона, Кадм вырвал у него зубы и засеял ими поле, и тогда из земли выросли воины, вступившие в схватку друг с другом.

Епископ Абердинский  — Уильям де Дейн (ум. в 1350 г.).

Епископ Сент-Эндрюский  — в описываемое время им был Уильям де Дандейл (ум. в 1385 г.). В Шотландии — и это было исключением из общего правила — главой местной церкви был не глава какой-либо епархии, а аббат крупнейшего монастыря, посвященного небесному патрону Шотландии святому Андрею (Сент-Эндрю); примас носил титул архиепископа святого Андрея.

… изменчивые, как Протеи…  — Протей — греческое морское божество, обладавшее даром превращения: умел принимать облик зверя, воды и дерева. В переносном смысле — непостоянный, изменчивый, неуловимый человек.

… подобно пению сирен или эху Лорелеи.  — Сирены — в древнегреческой мифологии злые демоны, люди-птицы (как правило, с женской головой), обладающие особыми знаниями и умением изменять погоду. Своим волшебным пением сирены заманивали корабли мореходов к острову, где они разбивались о скалы и гибли.

Лорелея — обитающая на Рейне нимфа, которая своими песнями увлекает корабли на скалы. Образ Лорелеи создал немецкий поэт-романтик Клеменс Брентано (1778–1842). На Рейне есть скала Лорелеи, обладающая удивительно звонким эхом.

… приехал из Пруссии сир Робер Намюрский (тот, кого сир Спонтен возвел в рыцари на Святой Земле).  — Робер, сир де Бофор (ум. до 1442 г.), сын графа Жана II Намюрского и дочери Робера III Артуа Марии (то есть внук, а не племянник Робера III Артуа, как сказано у Дюма) посетил Святую Землю и Пруссию в надежде сразиться с язычниками. Возникший в Палестине во время крестовых походов Тевтонский орден в 1243 г. переместился в населенную язычниками-пруссами (балтийская народность, родственная литовцам) область в Прибалтике. К концу XIII в. пруссы были частично истреблены, частично переселились на восток, но орден пытался продолжать завоевания, теперь уже в направлении Великого княжества Литовского, коренное население которого до конца XIV в. оставалось языческим. Неясно, в какой орден вступил Робер Намюрский — в Тевтонский (в него принимались только немцы, но, правда, графство Намюр было вассалом Империи) или Родосский. Идентифицировать загадочного сира Спонтена однозначно не удается; возможно, имеется в виду Герард дю Пэн, в 1342–1348 гг. генеральный администратор (великий магистр в это время еще не был избран) родосских рыцарей.

Танги дю Шатель  (ум. 1356 гг.) — основатель известного в истории Франции рода; потомки указанного Танги дю Шателя в дальнейшем приняли сторону Франции в Столетней войне, и одним из них был Тайги дю Шатель, виконт де Бельер (ок. 1369–1449 гг.), убийца герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного (см. роман Дюма «Изабелла Баварская»).

… среди них… двадцать три баронета…  — В средние века титулы еще не приобрели той стройной системы, которая образовалась в новое время. Баронами в Англии и Франции именовали не только носителей этого титула, но и все титулованное дворянство. Во Франции баронетами называли не имеющих собственного титула сыновей баронов в широком смысле. В Англии баронет — низший наследственный титул, не дающий права заседать в палате лордов.

Мессир Людовик Савойский  — Людовик, барон де Во (ум. в 1350 г.), из рода графов Савойских.

Эр  — город во Франции, в 18 км от города Сент-Омер; расположен на реке Лис.

Карл Испанский  (ум. в 1352 г.) — имеется в виду брат Людовика де Ла Серда; стал коннетаблем в 1350 г.

Бомбарда  — пушка большого калибра, применявшаяся в XIV–XVI вв. для метания каменных ядер при осаде и обороне крепостей.

Арбалет  — средневековое метательное оружие в европейских странах: лук со специальным механизмом для натягивания тетивы, укрепленный на деревянном ложе.

Герцог Афинский  — Готье VI де Бриен (ум. в 1356 г.), граф Лечче, герцог Афинский, Аргосский и Навплии с 1311 г.; коннетабль Франции с 1352 г.; в молодости сражался в Греции и Италии; в 1342–1343 гг. был правителем Флоренции. Герцогство Афинское возникло в 1205 г. (до 1259 г. владетели Афин носили титул сиров Афинских) в результате четвертого крестового похода, захвата крестоносцами Константинополя и образования так называемой Латинской империи. После возвращения в Константинополь византийских императоров в 1261 г. герцогство Афинское сохранилось под сюзеренитетом Византии. В 1311 г. Афины захватили пираты из Каталонии, установившие нечто вроде республики. В 1319 г. Готье VI де Бриен передал право на герцогство независимому от Византийской империи греческому Эпирскому царству, сохранив за собой Аргос и Навплию, а также титул. Впрочем, в своих владениях он был после этого только один раз — в 1331 г.

Сен-Пьер, Эсташ де  (ок. 1287–1371) — гражданин города Кале; вместе с пятью другими горожанами добровольно сдался Эдуарду III. Подвиг граждан Кале — ярчайшая страница французского патриотизма — запечатлен в знаменитой композиции из бронзы французского скульптора Огюста Родена (1840–1917) «Эсташ де Сен-Пьер и граждане Кале».

Нотабли  — во Франции XIV–XVIII вв. представители высшего духовенства, придворного дворянства и городских верхов: члены созывавшегося королем собрания нотаблей.

Ордонанс  — во Франции XII–XVIII вв. королевский указ.

Лимузен  — историческая область Франции; главный город — Лимож.

Битва Тридцати  — знаменитая схватка между англичанами и французами в Пло-Эрмеле (Бретань) в 1351 г., в которой с каждой стороны участвовало по тридцать человек.

… подобно Цезарю, он предпочитал быть первым в деревне, чем вторым в Риме.  — Согласно древнегреческому историку Плутарху (ок. 45 — ок. 127), Юлий Цезарь (102/100–44 до н. э.), древнеримский политический и военный деятель, впоследствии диктатор, однажды, проезжая мимо бедного городка, на вопрос своих друзей: «Неужели и здесь есть соревнование из-за должностей, споры о неравенстве, раздоры среди знати?» — ответил: «Что касается меня, то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме» («Сравнительные жизнеописания», Цезарь, 11).

Моро де Фьен  — это Робер Фьен (ум. между 1383 и 1385 гг.), по прозвищу Моро (по-итальянски «мавр»), французский военачальник; коннетабль Франции в 1356–1370 гг.

Праздник Всех святых  — отмечается 1 ноября.

… первый случай чумы…  — Эпидемия чумы («черной смерти») свирепствовала в Европе между 1346 и 1350 гг.; распространилась из Азии, через Константинополь и Сирию была занесена в торговые города Италии; в 1347 г. и начале 1348 г. охватила Италию, Испанию, Францию, с августа 1348 г. — Англию. Причиненные ею опустошения были весьма значительны (по мнению некоторых исследователей, вымерло до половины всего населения).

Прометей  — в греческой мифологии провидец, сын титана Иапета и Климены. Согласно некоторым мифам, он сотворил человека из глины, обманув Зевса при жертвоприношении. Зевс разгадал обман и лишил людей огня, но Прометей похитил огонь и принес людям; он также научил их различным ремеслам и искусствам. В наказание Зевс велел приковать Прометея к скале в Колхиде, куда каждый день прилетал орел и пожирал печень Прометея, которая восстанавливалась за ночь. Деяния и судьба Прометея в средние века не привлекали внимания, но начиная с эпохи Возрождения он стал олицетворением прогресса, созидательных сил человечества, а похищение огня — символом веры в науку и будущее.

Орканья, Андреа ди Чионе  (1308–1369) — итальянский художник, скульптор и архитектор. Дюма имеет здесь в виду его фреску «Триумф смерти»; исполненная в 1360 г., она находится не во Флоренции, а в церкви при кладбище в Пизе.

Божий дом  (франц. Hôtel-Dieu) — самая старая больница Парижа, расположенная на острове Сите; основана епископом Парижским, святым Ландри (ум. в 656 г.).

Доминиканцы  — члены монашеского ордена святого Доминика (1170–1221), основанного в 1215 г. в городе Тулуза и призванного блюсти чистоту католического учения, бороться с ересями.

Таулер, Иоганн  (ок. 1300–1361) — немецкий религиозный философ-мистик, проповедник-доминиканец, прозванный Доктором Ясновидцем; автор проповедей, где изложены его учения.

Рюйсбрук, Ян ван, по прозвищу Великолепный  (1294–1381) — нидерландский религиозный философ-мистик.

Лудольф Картезианец  (ум. 1370/1378) — теолог-мистик из Германии; сначала доминиканец, перешел затем в монашеский орден картезианцев; автор «Размышлений о жизни Христа».

Сузо (Зойзе), блаженный Хайнрих  (1295–1366) — немецкий философ-мистик, проповедник-доминиканец; автор книги «Часы мудрости». Среди его произведений есть проповедь о символическом значении драгоценных камней, но нет упомянутой Дюма «Книги о Девяти Твердынях».

Самум  — горячий и очень сухой ветер, дующий в пустынях Аравийского полуострова и Северной Африки.

Боккаччо, Джованни  (1313–1375) — итальянский писатель; автор романсов, поэм и книги новелл «Декамерон».

Гален  (129–199) — греческий врач; последний крупный представитель научной медицины в античности.

Гиппократ  (ок. 460–370 до н. э.) — греческий врач; основатель научной медицины.

Эскулап  — заимствованный римлянами греческий бог врачевания Асклепий; его культ проник в Рим во время эпидемии чумы в 293 г. до н. э.

… обратил свой взор на Бланку, дочь Филиппа III, короля Наварры…  — Имеется в виду Бланка д’Эврё (1331–1398), дочь короля Наварры Филиппа III д’Эврё; королева Франции в 1349–1350 гг.; была моложе своего супруга на 38 лет и на 12 лет — старшего пасынка.

… сочетался с вдовой Филиппа Бургундского…  — Речь идет о Боне Булонской (ок. 1320 — после 1360), вдове Филиппа Бургундского, графа Булонского и Артуа.

Иннокентий VI  (в миру Этьен Обер; ум. в 1362 г.) — папа с 1352 г.; резиденцию имел в Авиньоне.

… Эдуард заключил союз с Карлом Наваррским…  — Имеется в виду Карл II Злой (1322–1387), король Наварры с 1343 г., сын Филиппа III д’Эврё; владел значительными родовыми землями на севере Франции, в Нормандии; тонкий политик и беспринципный интриган: балансировал между Иоанном II и Эдуардом III, заигрывал с вождями различных народных восстании и, будучи внуком Людовика X по женской линии, сам пытался домогаться престола.

Битва при Пуатье  — произошла 19 сентября 1356 г. В словаре «Битвы мировой истории» приводятся другие данные о численности сражающихся, нежели в романе Дюма: «Англичан было 6000 человек, французов — 20 500 человек. Потери последних составили 4500 человек, не считая большого числа пленных, среди которых был и король Иоанн II Добрый».

… Трое из сыновей короля… покинули поле боя…  — Контратака англичан в битве при Пуатье привела французов в замешательство, которое обернулось паникой; в нее были вовлечены и те части французской армии, что еще не вступили в контакт с врагом. Бежали: брат короля, герцог Филипп Орлеанский; старший сын, дофин и герцог Нормандский Карл (1338–1380), впоследствии — регент Франции, а с 1364 г. — король Карл V Мудрый; второй сын короля герцог Людовик Анжуйский (1339–1384), в последний год своей жизни ставший по усыновлению королем Неаполитанским; третий сын герцог Жан (Иоанн) Беррийский (1340–1416), впоследствии знаменитый меценат и один из первых в Европе коллекционеров.

Хронисты, спасая честь королевского рода, утверждали, что принцы покинули поле боя по приказу короля, но скорее всего они просто спасали свою жизнь. Подле сражающегося Иоанна остался только младший сын, четырнадцатилетний Филипп (1342–1404). Он, как пишет Фруассар, предупреждал отца криками: «Государь отец, опасность слева! Государь отец, опасность справа!». Эти возгласы были далеко не лишними, так как рыцарский шлем не позволял поворачивать голову, а прорезь в забрале давала очень малый обзор. Иоанн попал в плен, и Филипп, получивший после этого сражения прозвище Храбрый, последовал за отцом в Англию. Когда в 1363 г. пресеклась местная династия в Бургундии, Иоанн II передал герцогство Филиппу в награду за верность и мужество. Герцог Филипп Храбрый основал так называемую младшую Бургундскую династию, сыгравшую большую роль в истории Франции во время Столетней войны и после нее.

Герцог Бретонский  — Иоанн V Доблестный (до 1338–1399), герцоге 1345 г.; сын Иоанна IV Монфорского; с 1364 г. прочно завладел своим герцогством.

Граф Дерби  — с 1361 г. по август 1377 г. этот титул носил третий сын Эдуарда III, Джон Гонт.

Граф Кембридж  — Эдмунд Ленгли (1342–1402), пятый сын Эдуарда III; позднее (с 1385 г.) герцог Йоркский, родоначальник Йоркской династии.

Граф Марч  — Эдмунд Мортимер, граф Марч (1352–1381); внук знаменитого временщика; муж Филиппы (1355–1381), дочери герцога Лайонела Кларенса и внучки Эдуарда III.

… дочь короля принцесса Куси.  — Имеется в виду Изабелла; с 1365 г. замужем за Ангерраном да Куси, графом Бедфордом (1340–1397).

… юный Ричард…  — Имеется в виду Ричард (1365–1400), в описываемое время — принц Уэльский (после смерти в 1376 г. его отца, Черного Принца), граф Честерский и Корнуоллский. В 1377 г. он стал королем Ричардом II; в 1399 г. свергнут Генрихом Болингброком (1366–1413), сыном Джона Гонта, объявившим себя королем Генрихом IV; год спустя убит.


[1] Устами женщины глаголет дух (лат.).

[2] Глас народа — глас Божий (лат.).

[3] «Молитесь» (лат.).

[4] «Потерянное королевство». Перевод с исп. Н. Горской.

[5] «Декамерон». «День первый. Вступление». Перевод с итал. Н. Любимова.